гулён.
— Вкусно! — через картошку во рту похвалила Марина.
— Ну-ка дай попробую, — потянулся Костя ложкой к ее тарелке.
— Знаем мы твои «пробы», Журавлев! — фыркнула она, отодвинув тарелку.
— У меня попробуй, Кость, — предложила садящаяся за стол Люда.
— Спасибо, — поблагодарил он, как следует зачерпнул, отправил в рот и закусил оставшимся от буханки кусочком корки.
Я бы целую умять даже без картошки не смог, а он ведь даже не толстый.
— Чего сидишь, дежурный? — ткнул меня локтем сидящий справа Марат. — «Лимонад» открывай, ведро твое судьбоносное обмывать будем!
Я открыл при помощи черенка ложки, Надя — тоже дежурная же, и прилежная — без лишних просьб поставила на стол четыре кружки, для девочек, а мне помог Костя — еда кончилась, но напитки тоже хорошо. Наполнив все восемь емкостей двумя бутылками, я дождался, пока ребята разберут кружки, и взял свою — белая эмаль с рисунком подсолнуха.
— За опоздавших! — опередила Витю Надя.
— За опоздавших! — подхватил он и повернулся к девушкам. — Лимонад нагрелся, еда — остыла. Как будете искупать?
— Сладким послеобеденным сном! — засмеялась Марина.
Надя надулась.
— Надь, ну не обижайся, — прислонилась к ее плечу своим Ира. — Восемь минут не опоздание.
Надины глаза намокли, губы задрожали, она отбросила ложку в возмущенно звякнувшую бутылку «Лимонада»
— Достали! — прокричала она и резко поднялась, уронив табуретку. — Все достали! — в голосе появились слезы. — Готовлю вам! Грибы вам собираю, а вы все «Сомин», «Сомин»!
Люда хмыкнула, отдала Косте наполовину полную тарелку и возмутилась:
— А чего это ты, Надюх, «вам» да «вам». Ты что ли не ешь? Или мы не готовим? По графику все, — и, пока перегревшаяся от возмущения Надя собиралась с ответом, добавила. — А Сомин чем плох? Картошку жарить умеет, пить больше не будет, отучится и в Маганск свой уедет, учителем устроится…
Не Маганск, а Маганское подсобное хозяйство! Не важно — все равно не запомнят.
Надино лицо перекосилось, она уперла руки в талию и передразнила:
— … А там и до завуча недалеко! Потом и вовсе директор! Тьфу! — она топнула ногой. — Плевала я на вашего Сомина. Тьфу! — топнула ногой снова. — И на деревню плевала! Тьфу! И на вас всех плевала! — она приняла гордую позу и заявила. — Я не грязь месить в деревне рождена, и не для колхозников криворылых!
В пронзительной тишине звяки Костиной ложки по тарелке были очень неуместны.
— Надюш, я так не хотела, — плачущий Людин голос звучал удивительно искренне. — Прости меня, дуреху!
Подскочив, Ира обняла Надю:
— Прости, Надюш, права ты — не о чем здесь говорить.
— Так! — встал Виктор. — Есть о чем говорить, Ир! — заявил старосте. — Товарищ Соколова только что публично, при свидетелях, оскорбила колхозное крестьянство!
Я подавил нервный смешок — «колхозное крестьянство»! — и решил вмешаться. Отодвинув тарелку, я встал:
— А я не обиделся! Просто довели человека до белого каления. Ну какая любовь? Полез по пьяной дурости, — посмотрев девушке в заплаканные глаза, виновато развел руками. — Ты прости, Надь. Красивая ты, но любви — нет.
Надя дернулась, как от пощечины, а я прикусил язык — дурак, не мог по-другому сказать?
— Что⁈ — ее голос сорвался на визг. — Что ты сказал⁈
Поздно и бесполезно, но я должен попытаться:
— Прости, я не так выразился.
— Мне что, любовь вонючего колхозника нужна⁈ Да ты пустое место! — она потянулась за кружкой, но Ирина ей помешала.
— Успокойся! — попросила она.
— Не трогай меня, дура! — вывернулась из ее рук Надя и быстрым шагом пошла к выходу. — Все не трогайте! Чего пристали⁈ Чего вам всем от меня надо⁈
Она громко захлопнула за собой дверь, уже невнятно поругалась еще десяток секунд, и второй хлопок двери позволил ей уйти окончательно. Пока Виктор хмурился, Костя жрал, Марат сжался на табуретке, Ира с Людой плакали, а я собирался еще раз помочь только что окончательно себя закопавшей Наде, Марина восхищенно вздохнула:
— Какой артистизм!
Да к черту!
— Я решительно протестую против осуждения товарища Соколовой! — заявил я. — Человека довели до истерики, а в истерике никто себя не контролирует!
— Точно! — пискнула Ирина и вытирая слезы встала со стула. — Довели! Дурак ты, Сомин, но честный! — ткнула в меня пальцем. — С девушками нужно деликатно!
— Не переводи стрелки на Сомина! — повернулся к ней Виктор. — Товарищ Соколова более чем убедительно и прекрасно осознавая, что она говорит, расписалась в классовом презрении к крестьянам!
— Вить, ну зачем так? — всплеснул я руками. — Это не классовое презрение, а личное — все же видят!
— А чего это Сомина за пьянку только в деканат вызывают, а Соколову сразу на собрание? — возмутилась Ира. — Бухать и руки распускать, позоря гордое звание советского учителя, значит, можно, а в сердцах от большой обиды сказать пару фраз — нет⁈ Не ты ли мне на картошке говорил, что Сомин с перепоя полез, кровь, мол, от головы отлила⁈
— Так, все! — Виктор хлопнул рукой по столу. — Как дети малые! — обвел нас возмущенным взглядом. — Ты хоть понимаешь, что она тебя ненавидит, а ты ее — защищаешь⁈
Костя доел и пошел к раковине, мыть Людину тарелку.
— Защищаю! — не сдался я. — Не ненависть это, а накипело! Отойдет — сама себя грызть за это будет! Да она уже! — указал рукой на дверь. — Лежит сейчас, в подушку ревет и боится, что ее из Комсомола попрут!
— А ты что, провидец? — прищурился на меня Виктор. — «Белка» не выветрилась — в чужие головы смотришь?
Как мы вообще до такого дошли?
— Вить, ну нельзя девчонке жизнь ломать, — почти взмолился я.
Усатый профкомовский карьерист может легко сломать жизнь кому угодно. Особенно мне — я же «на карандаш взят». Прости, Надя, но большего я сделать не могу.
— Не думай, что раз мы соседи, ты на особом положении, — ткнул он в меня пальцем. — «Жизнь ломать», ишь ты! — всплеснул руками и тоже опустился на стул, сгорбился и тихо сказал. — По-человечески я с вами, Ира и Юра, согласен, но
