клизмы ожидают. Не хочу я такого Афгана. Вдруг и сам туда попаду? Не дай Бог, конечно, но почему это я должен оставаться в стороне, если страна в опасности? И тут надо определяться, какой дорогой пойти. И, кажется, я начинаю потихоньку определяться.
— Понимаешь, Василий Иванович, подумал я тут над твоими словами о душе моей, покамлал, как вы говорите, и открылось мне, что не только душа деда во мне, но и моя собственная душа, прожившая семьдесят лет и вернувшаяся в меня. Оттого и знакома она душе Ефрема Александровича, что вместе они жили.
Шаман некоторое время переваривал мной сказанное. Я обратил внимание, что он ощупывает языком зубы во рту, губы при этом не разжимая. Выглядело забавно. Дункай заметил мой взгляд и, хмыкнув, сказал.
— Зубы расти стали на тех местах, где пусто было. Хорошо, что мосты у меня слетели. Но там ведь и ломанные зубы остались. С ними как получится? Чувствую, что чешутся десна уже.
Дункай покрутил озабоченно головой и улыбнулся.
— Вот ты начудил, Миша! Сейчас же доктора тебе житья не дадут. Не останется такое незамеченным.
Я отмахнулся.
— Решат, что у вас тут место такое. Намоленное. Не поверит никто в чародея-кудесника, который за десять минут от всех хворей излечивает. А больше я никого исцелять не буду. Если что, бери всё на себя, как договорились. Ты камлал, а я только изображал, чтобы люди не опасались.
— Возьму, — вздохнул шаман. — Так ещё приедут. Скажут, чтобы исцелил.
— Объяснишь, что видение тебе было от предков, что придут они и излечат племя ваше. Как пришли, так и ушли. И все дела…
Дункай посмотрел на меня и улыбнулся.
— Сразу видно мудрого человека. Всё по своим местам расставил.
— Так, значит, мы с тобой долго проживём? — спросил Ефрем.
— Долго, Ефрем Александрович, — кивнул я, подтверждая свои слова.
— Значит, не приберёт меня Бикин, — сказал и облегчённо выдохнул «вождь».
— Тогда не прибрал, — сказал я. — Сейчас стерегись, не зарывайся. А то начнёшь… На руках стоять на бате…
Ефрем и Дункай переглянулись и шаман рассмеялся.
— А он и правда знает тебя, как облупленного, Ефрем. И ведь никто ему про это рассказать не мог. Ты же только мне показывал?
— Клим ещё видел, — сказал Ефрем озадаченно. — При нём падал много раз, пока получаться стало.
— Ну, вот и подтверждение его словам, — спокойно и что-то для себя решив, сказал Дункай.
— Старая душа может и знает много, но тело не очень-то может. Видел я, что не очень уверенно ты повороты проходишь. Завтра вернёмся в пропилу и ты потренируешся его задом по течению проходить. Передом ещё рано тебе. Плохо бат чувствуешь. Да и не все местные передом проходят. А некоторые проходы такие бурливые и узкие, что редко кто решается передом проходить. Сначала на малом попробуем, потом дам большим батом поуправлять.
Я благодарно улыбнулся Дункаю и мы пошли спать в избушку. Хоть ещё не стемнело, но устали мы за день изрядно.
В избушке слегка попахивало дихлофосом, которым затравили кровопийцев, а потом проветрили. А вообще, аборигены тоже не озадачивались их присутствием, но не так сильно, как я, например. У меня с собой имелся одеколон «Гвоздика», — известный в СССР репеллент. Неплохо пахнущий, кстати. Им и детей в пионерских лагерях мазали. И ванилин.
Дункай и Ефрем удивились, узнав, что от нас пахнет не булочками, а «репеллентом». Ванилин точно спасал от мошки, а «Гвоздика» от комаров. И вместе они «работали» великолепно. А комары Бикинские были, огромные как волки, такие же лохматые и такие же голодные. Честно говоря, я их сильно опасался. Тело моё ещё не впитало в себя литр комаринно-мошкарной слюны, иммунитетом не обладало и укусы чесались так, что хотелось содрать с себя кожу.
Но я помнил, что стоит только прикоснуться к укусу, и тогда хоть вешайся.
Я с восьмого класса стал тренировать волю по йоговскому способу с помощью медитаций на чём-то постороннем. В науке и жизни прочитал. Там даже асаны были нарисованы. Кстати я и боль потом научился терпеть, концентрируясь на противоположной конечности. Но не зубную, нет. Хотя, страх перед советскими стоматологами перебарывал и её. Очень я их боялся. Особенно — бормашины. Жуть и ужас в одном флаконе. Вообще, боли я до восьмого класса боялся. Потом стал над собой экспериментировать и немного полегчало.
Сейчас я точно ничего не боялся и мог бы даже поверхностную рану на себе зашить. Как Рэмбо. Без наркоза. Проверяли мы себя в парамедицине, да. Молодые были, дурные, думали о хрен знает чём и хрен знает чем.
А мне перед отправкой на «вторую чеченскую» удалось и курсы полевой хирургии пройти. Тогда-то я стал о-го-го, каким продвинутым парамедиком. А вот теперь скатился на «обычное» целительство, которое дипломированными врачами-медиками оценивается, как «обычное», хм, шарлатанство.
— Надо же какая «деградация», хе-хе-хе… — подумал я, засыпая.
Мы с Юриком спали на своих «надувастиках» и выспались отлично. Хотя ночью и мошка и комары всё-таки проникли в избушку и меня пытались тревожить, но я вынес надувастик из избушки, застегнул накомарник, надел кожаные перчатки и нормально–таки доспал. Однако утром при умывании заметил, как на запястьях образовываются кольца от укусов мокреца. Ну, этого никак не избежать. Любят мою кровь мокрецы. Обожают.
* * *
Погостив в зимовье Дункая ещё сутки, потратив их на холодное копчение хариуза, мы снова отправились в путь, и весь светлый день добирались до устья речки Улунги, которую потом переименуют в Светловодную. Или уже переименовали? Если разделить реку от Красного Яра до Улунги на три части, то третья часть имела одно, а не несколько русел. Левобережная равнина превращалась в возвышенности, а потом и в сопки, сжимая Реку с обеих сторон. А выше устья Зевы Бикин превращался в настоящую горную речку.
На устье Улунги мы встали лагерем на отличном, продуваемом ветерком песчаном плёсе. Оказалось, что дальше ни Ефрем, ни Дункай давно не поднимались, а в устье образовалась петля из нескольких проток и какая из них проходная было не понятно.
— Обе какие-то не внятные, — сказал Дункай.
Оказывается, они определяли фарватер ещё и по полноводности рукава.
— Интересно, — отметил я. — Век живи, век учись.
— Скорее всего, оба не проходные, с заломами. Туда, на Зеву, наши не ходят. Там сопки начинаются. Зачем по
