бы поговорить по душам, откровенно и на другие темы? — неожиданно для самого себя спросил я.
— Пожалуй, — строго и решительно сказала Настя. — Раз вы настаиваете.
— Настаиваю, чтобы прояснить недомолвки. Имею к вам симпатию, вы мне безусловно нравитесь. Я смею надеяться, что вы в достаточной степени благодарны мне, чтобы, по крайней мере здесь, не компрометировать меня. Ваше поведение по отношению к Аркадию Игнатьевичу вынуждает меня вызвать его на дуэль. А мне бы не хотелось ссориться с этим семейством. Но ради вас я бы это сделал. Прошу вас вести себя прилично…
— Но я никому ничего не обещала. И вам тоже ничего не обещала. Вы не можете…
— Я могу. Ровно до того момента, когда я вас проведу до дома вашего жилища, я могу. Вы пришли со мной. Я рассчитывал на то, что мы будем вместе компрометировать это общество и показывать себя, чтобы уже на следующий приём, возможно, нас пригласили по отдельности. Хотя я, как уже сказал, к вам имею симпатию, — с отчаянной решимостью сказал я.
— Вы становитесь несносным… — неожиданно сказала Анастасия. — И мне показалось, что вы очень неплохо ладите с дочерью господина Покровского, старшего из братьев. И она подходит вам более меня, уж точно.
Я посмотрел прямо в глаза Анастасии. Почему же с женщинами так тяжело, особенно когда они действительно нравятся? Неподалёку вновь вдруг обнаружился Аркадий. Но в этот раз Настя прожигала меня глазами, хотя не могла не знать, что бравый гвардейский офицер словно бы ждёт от неё внимания.
— Песня. Пожалуй, эту песню я хочу спеть для вас, — улыбнулся я.
— Неожиданно… –пробормотала Настя.
А потом я вышел в центр зала, осмотрел галдящих и веселящихся людей и громко провозгласил:
— Господа, прежде всего обращаюсь к милым дамам. Позволите ещё одну песню исполнить для вас?
Общество несколько утомилось от танцев, да и музыканты ушли на перерыв. В соседней комнате им предложили и поесть, и выпить, так что я даже сомневался, что музыканты скоро выйдут, а ещё что они вдруг начнут играть чуть лучше. Похоже, что музыка из-за пьяных музыкантов станет ещё более невыносимой.
— Ну что же, Сергей Фёдорович, конечно же исполните ещё нам что-нибудь. Если оно хоть немного такое же душевное, как и те песни, которые вы уже исполняли, то, конечно же, мы хотели бы их услышать, — сказал уже изрядно хмельной хозяин дома.
Я видел, как он только что вышел из той же комнаты, где мы с ним разговаривали до этого, а следом за ним вышел Самойлов. У обоих были соловьиные глаза. Так что, видимо, бутыль с мутной жидкостью, что находился в комнате, уже была должна быть пустой. Обсуждали меня? Вот не уверен.
— Для этой песни мне потребуется гитара, — сказал я, и тут же один из слуг предоставил мне инструмент. — Часть песни будет на французском языке, но немного и на русском. Прошу простить, что использую французский.
Я нашёл глазами Анастасию и запел…
— Et si tu n’existais pas,
Dis-moi pourquoi j’existerais.
Pour traîner dans un monde sans toi,
Sans espoir et sans regrets.
А через некоторое время решил немного спеть на русском языке…
— Если бы не было тебя
Отчеть мне для чего мне жить.
Без надежд без потерь, без тебя
Без любви во мгле ходить…
Пристально, не отрывая взгляд, чувствовал то, что Настя сидит прямо сейчас и плачет, как слеза начинает стекать по её щеке, и она даже не удосужилась взять платочек, лежащий у неё в маленькой сумочке, чтобы вытереть эту влагу. Чувствовал… И не обманывался.
Я спел. Все замерли, смотрели на меня. Ни одной равнодушной молодой девушки не было. Но они смотрели на своих отцов, матерей, которые, видимо, провели определённую разъяснительную беседу, и молодые барышни более не выкрикивали. Александра, как и Анастасия, может быть по другой причине, но тоже плакала.
Я был почти уверен, что эта молодая впечатлительная особа подумала, что песня адресована ей.
Великий Тото Кутуньо, который написал эту песню, великий Джо Дассен, который её исполнил. Она проста, но она столь душевна — квинтэссенция тоски по любви. Если я ещё сомневался в других песнях, например в «Вставай, страна огромная», то в только что прозвучавшей композиции никаких сомнений не было. Она проникала в каждую душу.
Сперва жидкие аплодисменты, которые раздались со стороны издателя Плавильщикова, а потом бурные овации продемонстрировали, что людям точно понравилось исполнение и сама песня.
Но я подумал, что уже достаточно немало сделал для того, чтобы как минимум не быть изгоем в Ярославле. Более того, я почти уверен, что на приём, кто бы его ни устраивал, меня обязательно пригласят. Ведь не было ещё такого, чтобы в этом городе появился свой поэт, исполнитель тех песен, которых никто ещё не знает.
И несмотря на то, что я всё-таки собираюсь продать немало стихов и песен издателю, чтобы хотя бы не быть в нищете, а иметь возможность снять квартиру, на мой век хватит таких композиций, чтобы и самому прославиться.
Я подошёл к Анастасии Григорьевне…
— Вы несносный, — сказала она.
И, признаться, меньше всего я ожидал услышать именно эти слова.
— Пусть так, но мы нынче же отправляемся с вами домой. Хватит. Я всё то, что хотел, исполнил и сделал. И вы, Анастасия Григорьевна, уж не обессудьте, но покинете этот приём со мной, — сказал я.
— Не утруждайтесь. Вы уже об этом сказали неоднократно, — бросила мне Анастасия. — Я готова прямо сейчас покинуть приём.
— Всенепременно. Лишь только пойду и узнаю у хозяина, собрали ли моим ученикам съедобные подарки, — сказал я.
Да, можно было ещё оставаться на этом вечере. Однако тут был ещё другой, достаточно тонкий расчёт. С моим уходом, я в этом полностью уверен, весь приём вдруг станет менее красочным, некого будет обсуждать, песен уж точно таких не прозвучит, которые я только что исполнил.
Так что не нужно перегружать людей собой. Лучше бы оставить лёгкое послевкусие, словно бы вышел из-за стола с небольшим чувством голода, прекрасно понимая, что съел достаточно, чтобы насытиться, и скоро чувство сытости придёт.
Уже забыть меня не получится. А песни, что прозвучали, точно многим еще раз захочется услышать.
Глава 7
17 сентября, 1810 года, Ярославль.
Мы
