стояли на пороге двери, ведущей в убогое жилище первой красавицы Ярославля. Молчали. Смотрели друг другу в глаза, словно побуждая один другого начать этот непростой разговор. Должен начинать мужчина.
— Вопреки неоднозначности пережитого мной сегодня вечером, я благодарю вас, Анастасия Григорьевна, за подаренные минуты вашего присутствия рядом со мной. Это то самое яркое, что произошло со мной за последнее время, — сказал я.
— Приятно это слышать. Все, или почти все, что вы говорите — приятно. Ну а вы простите меня за то, что доставила вам неудобства, за вольные и невольные прегрешения, простите. Судя по всему, вы славный человек, с большой и чистой душой, ибо писать стихи и такие сокровенные песни, особенно эту последнюю… Не может человек, который чёрствый, — сказала Анастасия.
Слова… Судя по тому, какие признания мы тут делаем друг другу, словно бы пара. Но… Аркадий Игнатьевич. Меня так и порывало спросить, о чём договорились Настя и сын хозяина дома, в котором был приём. Но посчитал, что это будет несвоевременным и спугнёт, развеет только начинавший нас укутывать флёр интимности.
— Вы признались мне в симпатии — это было… Поймите, такие признания я слышу не впервой, но только после них начинаются сложности, непременно влекущие ещё большее ухудшение положения моей семьи. Я чувствую вас другом…
— Смею надеяться на большее, — перебил я Настю.
— Вы давите на меня. Вот только я посчитала, что вы несколько иной, а вы давите на меня, — сказала Анастасия Григорьевна, и словно бы ветерок подул, стремящийся унести облако откровения, признания, единения.
— Может, я в чем-то не прав, Анастасия Григорьевна, но если у человека есть влечение, если он чувствует что-то к другому человеку, то отговорок не нужно. Это либо есть, либо нет. А копаться внутри себя в поиске того, что было бы неплохо, может быть продолжить общение с хорошим человеком, — это путь в никуда. И между мужчиной и женщиной дружбы быть не может, если это только не брата с сестрой, — решительно говорил я.
Давил. Сам понимаю. Вот только мне нужна определённость, чтобы понимать, стоит ли на что-то надеяться, уповать, или же чисто по-человечески помочь этой семье, насколько это будет возможно в моей нынешней не самой лучшей ситуации, и забыть про них.
— Аркадий Геннадьевич предложил мне быть его содержанкой. Сто рублей предлагал положить на это… В месяц. Это позволило бы моей матери не унижаться перед вдовой Кольберг, не работать…
— Я не хочу слышать такой пошлости, такого унижения от вас…
— Да что вы понимаете? Когда у моего сына нет никакого будущего, чтобы у него было образование, чтобы его просто прокормить, одеть, вытянуть из этой ямы… А тот человек, который выглядит привлекательно, который будет в Ярославле исключительно наездами, может, в лучшем случае раз в полгода, и он предлагает мне на всё время, даже когда его не будет, эти деньги. Он мне приятен, он честен, и мне предлагали куда большие унижения…
— И вы соглашались на подобные предложения?
— Хлясь! — звонкая пощёчина согрела мне левую щёку.
— Ещё раз подобным образом поступите, и вы действительно тогда больше меня не увидите. Но я смею сказать такие слова уже потому, что вы мне небезразличны. Я бы сделал вам другое предложение, предлагая те же самые деньги, или, может, больше, чтобы вы были со мной. Но считаю, что насильно мил не будешь…
— А вы бы сделали такое предложение, так может быть, я на него и согласилась бы. Впервые, может быть, согласилась. Если вы считаете, что я содержанка… Если бы я захотела ею быть, мы не жили бы в такой нищете. Может, вы ещё хотите спросить, откуда у меня, незамужней, появился ребёнок?
Я молчал. И да, я хотел узнать, от кого у Анастасии сын. Ещё очень хотел рвануть обратно к дому казачьего полковника и вызвать на дуэль Аркадия.
Хотя и понимал, что в принципе он не так уж и в чём-то виновен. Напротив, в его мировоззрении он делал не просто одолжение, а как будто бы являл абсолютную милость, благородство, предлагая такие отношения Анастасии Григорьевне.
Можно много говорить о благородстве, о чистоте нравов и о том, что в это время ещё важны христианские добродетели. Вот только я, как любитель покопаться в прошлом, не знаю ни одного периода в истории человечества, где бы главную роль в мироустройстве играла не похоть и не тяга к размножению, а какие-то высокие эманации морали.
Может, только чуть приглушённо, в меньшей степени, похоть влияла на бытие во время существования Советского Союза. Но лишь приглушённо, явно не уступая пальму первенства другим личностным мотивам людей.
Так что в данном случае Аркадий даже не подозревал, что поступает так, что может быть для него бесчестным. Хотя и во всеуслышание говорить о подобных предложениях было моветоном. Впрочем, все и так узнали бы.
Пауза затягивалась. Анастасия Григорьевна явно не желала называть имя отца своего ребёнка. Складывалось впечатление, что она словно бы хотела похвастаться либо оправдаться, что ничего не смогла бы сделать, ни о каком сопротивлении этому человеку, имя которого она никак не называла, речи не может идти.
— Принц Ольденбургский… Мне едва исполнилось шестнадцать, когда отец решил вывести меня в свет, потратил деньги, как оказалось, взятые в долг, чтобы меня приодеть, а когда состоялся бал в Твери… Меня ведь воспитывали… Да я даже не знала, что у мужчин там находится, — со слезами на глазах, но почему-то начиная смеяться, сказала Анастасия, указывая рукой мне в пах. — Отец привел меня к принцу. Он же был еще молод, статен, я даже может и была глупо влюблена в него. Но вот эта пошлость, что случилось в той комнате…
Настя рассмеялась пуще прежнего. Слезы лились рекой.
— Зато отцу грехи списали, точнее — некоторую часть долга, — скоро продолжила она. — Все думают, что батюшка мой жизнь самоубийством покончил, потому как весь был в долгах. Так нет. Его гложило то малодушие, которое он проявил там, в Твери, когда привёл меня в отдельную комнату, когда сказал быть покорной принцу Ольденбургскому. Я была покорна, до конца я не понимая, что вовсе происходит…
Настя уже перестала смеяться, но лишь плакала. В какой-то момент я её обнял. Она продолжила разговаривать, утыкаясь в мою грудь, обильно увлажняя воротник не самого лучшего сюртука.
— А потом было ещё два
