властно забирая свое. Март взламывал ледяной панцирь на реке Великой с оглушительным, пушечным треском, от которого вздрагивали стекла в узких бойницах Гремячей башни. Солнце, еще недавно тусклое и холодное, теперь било по глазам ослепительной, почти хирургической белизной, заставляя щуриться и подставлять лицо под его жалящие, горячие лучи. Город пах талым снегом, прелой корой вековых деревьев, влажным известняком и той неуловимой, звенящей свежестью, которая бывает только в дни абсолютного, безоговорочного перелома зимы.
Для Альфонсо эти первые дни недели — понедельник, вторник, среда — превратились в концентрированный, густой сироп иллюзорного, но оттого еще более отчаянного счастья. Он впитывал каждую секунду этой нормальной, человеческой жизни с жадностью умирающего от жажды, припавшего к ледяному роднику. Он знал цену этого родника. Он сам подписал вексель кровью. И именно поэтому каждый вдох рядом с Софией теперь имел для него вес чистого золота.
В понедельник вечером он ждал ее у тяжелых, кованых дверей областной библиотеки. Ал стоял, небрежно прислонившись плечом к нагретому за день белому камню фасада, распахнув полы своего драпового пальто. Внутренний радар, выдрессированный годами паранойи, сейчас был искусственно, волевым усилием приглушен. Змий запретил себе сканировать прохожих, запретил искать в толпе серые плащи топтунов Двадцать восьмого отдела. Виктор Крид дал слово, а куратор никогда не нарушал условий заключенного контракта, если это не приносило прямой выгоды. Город был безопасен. Это была стерильная, купленная им зона отчуждения.
Когда тяжелая створка двери скрипнула и София шагнула на высокое крыльцо, у хирурга на долю секунды остановилось сердце. Девушка жмурилась от бьющего в лицо закатного солнца, смешно морща нос. На ней было легкое пальто цвета топленого молока, а темные волосы, выбившиеся из строгой библиотечной прически, ловили золотые искры света. Заметив его, она не просто улыбнулась — ее лицо вспыхнуло той абсолютной, безоговорочной радостью, которая сносит любые бастионы. Она сбежала по каменным ступеням, почти не касаясь их ногами, и Ал поймал ее в свои объятия, с глухим выдохом пряча лицо в изгибе ее шеи.
От нее пахло старой книжной пылью, ванилью и тонким, пронзительным ароматом жасмина. Мужчина зарылся лицом в эти волосы, вдыхая ее запах так глубоко, словно пытался пропитать им собственные легкие, чтобы его хватило на те часы в бетонном бункере, которые неотвратимо ждали его впереди.
— Вы меня раздавите, Альфонсо Исаевич, — со смехом, но совершенно не пытаясь вырваться, прошептала Соня куда-то в лацкан его пальто. Ее узкие ладони забрались под распахнутую ткань, обнимая его за спину, ложась на лопатки горячими, живыми печатями.
— Это побочный эффект длительного расставания, Софья, — бархатисто, низко ответил Змиенко, чуть отстраняясь, но не выпуская ее из кольца своих рук. Он смотрел в ее коньячные, бездонные глаза и чувствовал, как внутри медленно, мучительно проворачивается зазубренный клинок. Она была такой живой, такой настоящей, такой бесконечно доверяющей ему. Она не знала, что обнимает человека, чьи руки в эту пятницу снова по локоть погрузятся в кровь безымянных жертв Комитета.
Во вторник они гуляли по набережной Псковы. Ветер с реки дул влажный, колючий, трепал шарфы и заставлял глубже прятать руки в карманы, но им было жарко. У их ног, путаясь в собственном поводке из сыромятной кожи и собственных непропорционально больших лапах, неуклюже семенил Бранко Бровкович. Щенок заметно подрос за эти дни, его серо-песочная шерсть стала гуще, но грации в нем пока не прибавилось ни на грамм.
Бранко с энтузиазмом исследовал каждую проталинку, каждую торчащую из-под снега корягу. В какой-то момент, пытаясь поймать клювом ворону, нагло расхаживающую по парапету, щенок запутался в поводке, споткнулся о собственный хвост и кубарем полетел в сугроб, обиженно тявкнув из-под слоя мокрого снега.
София рассмеялась. Этот смех — чистый, заливистый, переливающийся, как звон хрусталя, — заставил Ала замереть на месте. Девушка опустилась на корточки прямо в подтаявшую слякоть, не заботясь о чистоте своего светлого пальто, и принялась выуживать отплевывающегося Бранко из сугроба. Она отряхивала его мохнатую морду голыми руками, смеялась, когда щенок в знак благодарности облизал ей нос горячим шершавым языком, и в этот момент была настолько невероятно, ослепительно прекрасна, что хирург почувствовал физическую боль в груди.
Змий стоял, засунув руки глубоко в карманы, и смотрел на нее. Смотрел взглядом человека, который только что осознал всю масштабность своей сделки с дьяволом. Вот оно. Вот за этот смех, за эти испачканные снегом колени, за эту смешную собачью морду он продал свои выходные, свой скальпель и остатки своей бессмертной души. И если бы Виктор Крид сейчас материализовался из воздуха и предложил переиграть партию, Альфонсо не задумываясь подписал бы контракт еще раз. Потому что иллюзия этого рая стоила любого ада.
— Ал, ну помогите же мне, он совершенно невозможный! — позвала Соня, пытаясь распутать кожаный ремешок, намертво обмотавшийся вокруг задней лапы скулящего Бранко.
Хирург опустился рядом с ней на одно колено. Его длинные, чуткие пальцы, привыкшие распутывать сложнейшие узлы кровеносных сосудов, в два коротких, выверенных движения освободили щенка. Ал не убрал рук. Он перехватил узкие, замерзшие ладони Софии в свои ладони, большие и горячие. Мужчина поднес ее пальцы к своим губам и медленно, не отрывая взгляда от ее глаз, согрел их своим дыханием, а затем поцеловал каждый заледеневший сустав.
Девушка замерла, порывисто втянув воздух. В ее глазах смех мгновенно сменился чем-то глубоким, темным, затапливающим всё вокруг. На набережной были люди, мимо спешили по своим делам рабочие с завода, гуляли студенты, но для них двоих мир сузился до радиуса одного метра. Ал гладил ее тонкие пальцы, чувствуя, как внутри него тикают невидимые песочные часы. Песчинки падали неумолимо. Вторник. Завтра среда. Затем четверг. Время сжималось, утекало сквозь пальцы, приближая страшную границу пятничного вечера. Он хотел остановить время. Вырезать его скальпелем, пришить к этому мгновению навсегда.
Чуть позже они купили у румяной, закутанной в пуховый платок уличной торговки горячие пирожки с повидлом. Пирожки обжигали пальцы сквозь серую оберточную бумагу, от них валил густой, одуряюще вкусный пар жареного теста. Они ели их прямо на ходу, как подростки, сбежавшие с уроков.
Соня откусила кусок, и капля горячего, рубинового вишневого джема осталась в уголке ее губ. Ал остановился. Хирург мягко, почти невесомо провел подушечкой большого пальца по ее нижней губе, стирая эту сладкую каплю. Его взгляд скользнул по ее лицу — по легкому румянцу от мороза, по дрогнувшим ресницам, по приоткрытым губам. В этом простом, будничном жесте было столько щемящей, отчаянной интимности, что София
