старшой.
Я достал свой простой оловянный восьмиконечный крест.
— Правда? Есть что ли такие церкви у вас в миру?
— Есть, отче.
— И кто ж тебя крестил так?
— Человек один, — пожал плечами я.
— В церкви?
Я покрутил головой.
— Дома у себя.
— Дома? — переспросил старик. — Беспоповец, что ли?
Я пожал плечами.
— Не разбираюсь я в этом. Но сюда послал он меня. Явилось ему, что пришлые люди хворобу на вас навели. Молитву мне дал и отправил к вам. Из ваших он. Давно его забрали отсюда, да увезли в острог. Отсидел там да в мир вернулся.
— Из наших? — удивился старший. — Как звать?
— Фёдор. Отец Фёдор, — сказал я.
— Фёдор, Фёдор, Фёдор… Старый, небось?
— Не без того. Много старше тебя.
— У нас таких и не осталось уже. Померли все старики за два года. Их, почему-то, лихоманка первыми скручивает.
— Так и сказал отец Фёдор. Иди, сказал, и спаси остальных.
— Хм! Чем же ты спасёшь нас? Ты ж совсем молодый ещё!
— Отче сказал, что ежели прочитаю молитву и наложу на кого руку, тот сразу исцелится. Дар у него такой в остроге открылся. Лечил всех словом Божьим.
— Словом Божьим? — переспросил старший отшельник. — Что за молитва? Скажи!
Я откашлялся и перекрестившись сказал:
— Милостиве Господи, спаси и помилуй раба Своего. Избави его от всякия скорби, гнева и нужды.
Я поклонился.
— От всякия болезни душевныя и телесныя.
Поклонился.
— Прости им всякое согрешение, вольное и невольное
Поклон.
— И душам нашим полезная сотвори.
Я посмотрел на мужика.
— Всё, что ли? — удивлённо спросил он.
— Ну, — я покрутил головой. — Не всё.
— Так, читай далее.
Я пожал плечами.
О, Премилосердый Боже, Отче, Сыне и Святый Душе, в Нераздельней Троице покланяемый и славимый, призри благоутробно на раба Твоего, болезнию одержимаго; отпусти ему вся согрешения его; подай ему исцеление от болезни; возврати ему здравие и силы телесные; подай ему долгоденственное и благоденственное житие, мирныя Твои и премирныя блага, чтобы он вместе с нами приносил благодарныя мольбы Тебе, Всещедрому Богу и Создателю нашему.
Я снова посмотрел на мужика. Тот смотрел на меня.
— Отче сказал, что если после этих молитв не отпустит, начинать читать утрешнее правило с малого семипоклонного начала и далее, пока не отступит хвороба.
— Да, как же ты почувствуешь, отступит она или не отступит? — нахмурился мужик.
— Отче сказал, что я пойму.
— Чудной ты.
Мужик переглянулся с другими. Те только пожали плечами.
— И неужто ты всё утрешнее правило знаешь? — с сомнением спросил он.
— А ты на себе проверь, — сказал я смиренно опустив взор. — Не корысти ради пришёл, а волею отца Фёдора.
— Не обуяла ли гордыня его? — нахмурился собеседник.
Ефрем, тем временем, присел на рюкзак и удобно на нём устроился, уперевшись на карабин руками. Он смотрел то на меня, то на моего собеседника, то на собак, то на других мужиков. И при этом лицо его не передавало никаких мыслей или эмоций.
— Проверь меня, — сказал я смиренно. — Не получится, мы сразу уйдём. Нет другого дела у нас. Упросил я человека привести меня сюда.
— А кто дорогу сказал?
— Так, он и сказал. Отец Фёдор, то есть…
— Мало кто дорогу к нам знает, — проговорил старший старовер, почёсывая бороду.
— Испытай меня, — сказал я.
Мужик глянул мне в глаза, но взгляд не поймал. А вот я его стал видеть своим «фасеточным» зрением.
— Будь по твоему, — выдохнул он и шагнул ко мне. — Куда руку наложишь? Или на колени перед тобой встать.
В тоне его послышалась издевка.
— Не надо, — сказал я. — Руку мне дай свою.
Я сложил ладони крестообразно как для получения благословения и подал ему. Мужик чему-то кивнул, перекрестился и ладонь свою мне отдал. Я начал молитву.
— Всё, — сказал я, почувствовав пустоту и посмотрел мужику в лицо.
Тот смотрел сквозь меня широко раскрытыми глазами и взгляд его был расфокусированным, словно он полностью погрузился в себя. И похоже, смотрел он так уже долго, потому, что не сразу пришёл в чувство.
— Чудо-чудное! — сказал мужик, перекрестился и бухнулся передо мной на колени.
— Встань, отче! — сказал я и приподнял его за плечи, поднимая. — Не моя то сила. Пошли лучше к страждущим, кто умирает.
Мужик поднялся с колен и быстро-быстро зашагал к ближайшему дому. Я, оставив рюкзак и Ефрема, двинулся за ним. В первой избе лежмя лежало пятеро человек и я в первый раз попробовал взять за руки двоих. Одного отпустило раньше другого.
— Интересно, — подумал я и, подозвав одного из сопровождавших меня мужиков, взял за руку его. Когда «отпустило» второго страждущего, я, не отпуская другую руку, прошёл к следующему.
Получалось, что руки мои могли исцелять не зависимо друг от друга, отдавая столько силы, сколько нужно для исцеления.
— Хм! Интересно, — подумал я, подзывая следующего и продолжая читать нескончаемую молитву.
Так я и передвигался по селению. Кто мог ходить, подходили ко мне, кто не мог, к тем подходил я. И, да, ходячие требовали моей силы меньше. Часа чрез полтора мы, слава Богу, управились. Однако лежачие больные не поднимались сразу с постели, но глаза открывали и смотрели на меня трезво. Те, у которых был жар, жар проходил «на глазах». Кто находились в беспамятстве, приходили в себя. Кто кашлял, кашлять переставали. И то и дело слышалось: «Чудо! Чудо! Чудо!».
Когда всё закончилось и я вышел из «последней» избы, я молча сел на заваленку и, посмотрев на небо, осенил себя крестом. Стоявшие невдалеке селяне-старообрядцы, тоже перекрестились. Они молча смотрели на меня, а я некоторое время молча смотрел на них. Потом сказал:
— Повторю. Это не мой дар, это дар отца Фёдора. Он послал меня к вам. Я тут совершенно ни при чём.
Вперёд выступил первый мной исцелённый житель-старообрядец.
— Не гневи Бога, добрый человек. Мы, чай, не без понятия. Не может простой человек быть передатчиком чужой силы. Оттого и послал тебя Фёдор, что сила сия в тебе есть. А то, что ты отрицаешь сие, так то от твоего неведения. Не станешь же ты перед нами
