повернул назад.
— Куда ты? — крикнул Фёдор.
— Не нравится мне это, — только и сказал я.
Буряточка снова вошла в воду, на этот раз куда бодрее, чем раньше. Кажется, она наконец привыкла, что мокро везде — и сверху, и снизу. Мы спешили к телеге, а та медленно тащилась вперёд.
Павел Ильич всё-таки заметил тайменя. Я увидел, как он перелезает с козел в телегу.
— Ох, Господи, не дай ему глупость совершить, — тихо помолился я.
Пришпоривать Буряточку было бессмысленно — она и так шла быстро, как только позволяло течение. Павел Ильич поднялся в полный рост. В руке его была острога, как у бурят или тунгусов. Я взвыл:
— Не надо чудить, Павел Ильич!
Кашевар не слышал. Он примерился и метнул острогу точно в спину тайменя. На секунду я обрадовался, что всё кончилось, но двухметровая рыбина, явно не собиравшаяся умирать, всем телом ударила в колесо. Лошадки перепугались, взбрыкнули и поскакали вперёд. Колесо, уже покалеченное атакой, треснуло и отвалилось. Телега через несколько секунд завалилась на бок. Всё её содержимое — мешки с крупой, бочки с квасом и сам несчастный Павел Ильич — отправилось в Селенгу.
Я выругался и спрыгнул с Буряточки в воду. Шлёпнул её по крупу, посылая обратно на берег. Буряточка заржала и с радостью бросилась назад.
Перепуганные лошади Павла Ильича продолжали тянуть перекошенную телегу дальше. Я же пытался высмотреть, где всплывет наш непутёвый кашевар.
Голова Павла Ильича показалась метрах в десяти ниже по течению, а следом — здоровенная морда тайменя. Рыбина, кажется, узнала обидчика и, как злобный речной Моби Дик, не желала отпускать его с миром.
Выбора не было. И я рванул на помощь кашевару.
Течение несло меня в его сторону, но надо было успеть, пока рыбина не оглушила Павла Ильича и не утопила окончательно.
К счастью, таймень, ударив пару раз хвостом свою цель, ушёл на дно зализывать раны. Я добрался до того места, где в последний раз видел Павла Ильича. Но голова над водой больше не показывалась.
Набрав воздуха, я нырнул.
Безжалостная Селенга уносила тело Павла Ильича всё дальше. Но в глубине потока, не выталкивая его вверх.
Я поплыл под водой, но вскоре воздуха стало не хватать. Понимал: если всплыву, могу потерять его из виду, если не всплыву — хлебну воды и отправлюсь следом. И всё же решил рискнуть — терять товарища так глупо не хотелось.
Проплыл еще несколько метров. Легкие уже жгло огнем. Руки почти коснулись тела утопающего кашевара, когда перед глазами всё поплыло.
Я сделал последнее усилие, схватил Павла Ильича, притянул к себе… и тогда не выдержал. Вздохнул полной грудью, втянул ноздрями воздух, которого вокруг не было.
Глава 9
Я втянул ноздрями воду, но ничего страшного не произошло. Вдохнул еще раз, выдохнул. Изо рта спокойно вылетели пузырьки. Тогда я посмотрел на лежащего на моих руках Павла Ильича. Будучи без сознания, кашевар тоже спокойно дышал — его грудь ровно поднималась и опускалась. А что старик был без сознания, так это не потому, что он утоп. Просто приложился о придонный камень, вот ненадолго и выключился.
И тут до меня дошло, каким эффектом обладали щи на квасу.
Рассмеявшись и выпустив ещё больше пузырей, я потащил Павла Ильича к поверхности. Мы всплыли, и я быстро привёл кашевара в чувство. Он огляделся удивленно, но быстро смекнул, что к чему. Потом уже вместе доплыли до брода.
Телегу лошадки до берега дотащили благополучно. Правда, все наши припасы забрала Селенга. Мокрые до нитки, мы с Павлом Ильичом выбрались на берег и тут же упали, растянувшись на траве.
— Живые? — первым к нам подбежал Федор.
— Утопленники мы! Не видишь что ли? — улыбнулся я. — Сейчас отдохну, да утащу тебя на дно, к речной царевне свататься.
— Павел Ильич, а вы как?
— Стыдно… — только и сказал кашевар.
— Ну тут вы правы, — Федор вздохнул. — Но как вас наказать — это штабс-капитану решать. А я просто рад, что вы живы.
— Я-то как рад! — через силу улыбнулся горе-рыбак.
В остальном переправа прошла без приключений.
Конечно, весь следующий час Алексей Алексеевич распекал нашего кашевара за потерю провианта. Но никаких особых взысканий или телесных наказаний не последовало. Просто отругал при всех, чтоб стыдно стало. После такого решения Алексей Алексеевич сразу прослыл среди казаков человеком доброй души.
Павел Ильич попросил назначить меня старшим за котлом, раз он так провинился. Я промолчал, а штабс-капитан сразу же согласился. В конце концов, вчерашние щи — это не три дня ячкой питаться. Но вот беда: ячки-то больше не было, а кормить как-то нашу ораву теперь стало моей задачей. Получалось, что Павел Ильич и благородно с хлебной должности сам ушёл, и ответственность на кого-то другого переложил.
По счастью, до Тарбагатая было уже совсем недалеко. Я подошёл к Алексею Алексеевичу. Не зная, как правильно обратиться к старшему по званию, сказал по-своему:
— Ваше благородие, разрешите обратиться?
Судя по лицу штабс-капитана, это «разрешите обратиться» в обиход ещё не вошло. Он повернулся ко мне. Хмыкнул неопределенно, но без неприязни или какой-то надменности.
— Ну обращайся, Жданов, — разрешил он. — В волка или в ворона обращаться будешь?
Тут я вспомнил, что когда Григорий хотел привлечь его внимание, он просто вытягивался во фрунт — то бишь по стойке «смирно» — сильнее, чем другие казаки, и поворачивал к штабс-капитану голову. Тогда картинка сложилась. Младшие по званию вообще не имели права самостоятельно обращаться к старшим — только привлечь их внимание каким-то образом и ждать, пока те сами спросят.
— Мы ведь пока не просушимся, дальше не двинем? Так может, пошлём ребят поохотиться немножко и рыбы половить?
— А ты, казак, ничего не забыл? — уже куда суровее сказал Алексей Алексеевич.
Я покачал головой:
— Если вы про гостя ночного, то не забыл. Но не по одному же я ребят в лес посылать предлагаю.
— До Тарбагатая недалеко. Закупимся.
— Мы денежку в поле не рожаем, ваше благородие, — вздохнул я.
Штабс-капитан нахмурился. Видимо, там, где он служил, всегда были интенданты и прочий хозяйственный люд, грамотно распоряжающийся полковой кассой. Вот только у нас таковых не имелось. Станичная касса была, конечно, но весьма скромная.
— Чёрт с тобой. Организуй охоту, —
