старушка, ой, мать.
— Ты не стой, мать, у окошка, ой, у окошка, да. Ты не жди сынка, ой, да домой.
Теперь пели уже все хором:
— Твой-то сын, сын-то, твой-то милый, ой, твой-то милый, да.
— Он убитый, ой, на войне.
— Он убитый злой картечью, ой, злой картечью, да, посреди поля, ой, да лежит.
— Его серая шинелка, ой, да шинелка, да, вся измолота, ой, да в дырах.
— Его чёрная папаха, ой, да папаха, да, вся измята, ой, да в головах.
— Казаку служба надоела, ой, надоела, да, заболел мой добрый конь, — закончил песню Григорий.
Я уснул на относительно сухом месте под навесом с мыслью, что так и не понял чудесное свойство щей. Было обидно — я не знал, сколько времени действует эффект волшебного варева, мог и пропасть, так и не проявив себя.
Утро выдалось хмурым и туманным. Но главное, что ливень закончился, перейдя в мелкий моросящий дождик.
Отряд снялся с места и двинулся в путь. Впереди ехали те казаки, которые ещё вчера нашли подходящий брод. Добираться до него пришлось порядочно, минут сорок верхом.
Прибыв на место, мы поняли, что этот брод тоже не был безопасным. Дождя за последние часы вылилось столько, что уровень воды в реке сильно вырос. Однако других вариантов не имелось, приходилось рисковать.
Я бросил взгляд на телегу с припасами. Если её удастся переправить, нам сильно повезёт. Понимал это и Шаповалов: пока первая группа переходила брод, он на берегу раздавал приказы.
Отвечавший за лошадиный запас Игнат Васильевич сцеплял поводья и выстраивал лошадок из завода цепью. Не всех сразу — соединял в одну упряжь по шесть животных, ставя впереди обязательно забайкальских коней. Гришка пояснил мне: они самые спокойные и тихие. Кажется, он понял, что я почему-то стал хуже разбираться в лошадях, но об очередной моей «странности» никому не рассказал.
Первая группа перебралась без приключений. Настала наша очередь. Переходили по два десятка, чтобы на каждом берегу оставалась охрана от тунгусов или других врагов.
Когда моя лошадка вошла в воду по колено, она вдруг дернулась и замотала головой.
— Ну что ты, Буряточка, — погладил я её по шее. — Ты ж сильная, неужто воды боишься?
Буряточка фыркнула и, решившись, пошла вперёд. Селенга на секунду поднялась, волна ударила лошадку в круп — та даже не шелохнулась. Я рассмеялся, уже уверенный в легкости перехода.
Григорий был в другой группе. Впереди двигалась пара молодых казаков, с которыми я мало общался. Следом за мной переправлялся Фёдор. Я хотел заговорить с ним, но голос потонул в рокоте Селенги.
Мы шли несколько минут, воды становилось всё больше. В какой-то момент она дошла Буряточке до брюха. Я с опаской оглянулся на телегу. Колёса у неё были большие и широкие, специально для дальних переходов, но я всё равно переживал за кашевара Павла Ильича. Да и за припасы тоже, но в первую очередь — за людей.
Мы дошли до середины. Мои ноги в стременах тоже ушли под воду. Буряточка рассекала гладь своей мощной грудью. Если это самое глубокое место брода, у нас всё должно получиться.
И вдруг в прозрачной воде мелькнула чешуя огромной рыбины. Я остановил лошадь, пропуская это чудовище — почти двухметровое создание с крупной мордой.
В этот миг подумалось даже, вдруг я попал не в историческое прошлое, а в какую-то альтернативную реальность? Типа фэнтезийного мира, но с казацким антуражем. Ведь с кулинарной магией, как минимум, мне уже пришлось познакомиться. Вдруг здесь и сказочные монстры водятся?
Мы немного подождали, пока рыбина спокойно проплыла мимо. Фёдор тоже придержал коня. Заметив рыбу, он сообщил мне, перекрикивая шум реки:
— Лишь бы Павел Ильич тайменя не приметил! Да ещё такого большого.
— А что, рыбак заядлый? — прокричал я в ответ. — То-то он вчера с такой тоской на реку глядел.
Чтобы не кричать постоянно, Федор нагнал меня, пристроился рядом, стремя в стремя. Так у нас получалось разговаривать нормально.
— Дважды из воды вытаскивали, помню, — продолжил рассказ Федор. — Один раз на Байкале стояли — он чуть с осетром на дно не ушёл.
— Ну, мы ж на переправе, — вздохнул я. — Должен понимать, что не до баловства теперь.
— Рыбак, что пьяница, — улыбаясь, пожал плечами Фёдор. — Тот, как увидит перед собой бутылку — всё бросит. И рыбак ради такой добычи даже собой рискнет. А может, и товарищами, вот это страшно. Помнишь, у нас в станице развод был?
Я покачал головой. К сожалению, память Димы работала гораздо хуже, чем мне хотелось бы. А так-то развод в таком обществе — вещь из ряда вон. Всё-таки казаки люди воцерковленные, значит, случилось что-то по-настоящему необычное.
— Голова у тебя с дырой, конечно! — усмехнулся Фёдор. — Ну слушай. Старик Тимофей почему один? Тоже рыбак. Жену извёл так, что пропадал неделями. Она к атаману пошла. Тот попа из Иркутска позвал. Вся станица её поддержала, каждый вступился.
— А жена этого старика, случаем, не за атамана потом замуж вышла? — предположил я.
— Нет, ну ты что, — рассмеялся Фёдор. — Это ж мамка Стёпина.
— Вот как? Ничего себе.
Мы прошли середину потока. Следом двинулась телега, потом должна была пройти ещё группа, затем завод, а замыкать — последняя группа с Алексеем Алексеевичем. Мы уже приноровились к течению, лошадки твёрдо ступали, мы с Федькой болтали о пустяках. Телега с припасами медленно погружалась в воду. Я с опаской обернулся.
— Застращал ты меня своими рассказами, — вдруг сказал я.
Фёдор тоже обернулся:
— Ага, гляди-ка! Вон как чешуя в воде блестит. Таймень словно играет. Не похоже на него.
— Ты что, в рыбах разбираешься?
— Кто ж не разбирается, Мить. Таймень обычно в засаде сидит, за камнем каким, ну как все сомы.
— А этот нет. Нарывается.
— Думаешь, не рыба, а нечисть какая? — рассмеялся Фёдор, но мне было не до смеха.
Дурное предчувствие сдавило сердце. Мы были уже в полусотне метров от берега, но мне отчего-то захотелось повернуть назад. Вот только за нами ехали другие, а разворачиваться стоя почти по колено в воде, объезжая всадников… Ну даже если б всё обошлось, подставил бы ребят знатно. Так что, подавив предчувствие, я отправился дальше. Когда последний казак вышел на сушу, а телега почти достигла центра брода, я
