сынишке. — Как дядя Ибрагим.
Когда я наконец вышел из детской, Наташа ждала меня с двумя чашками настоящего какао, такое есть только в Африке и теперь в СССР. Мы вышли на веранду, с которой открывался вид на огни ночного Стального Города.
— Санкара прав, — задумчиво сказал я любимой, глядя на огни ночного города. — Мы меняем правила игры. Но иногда кажется, что игра становится только опаснее.
— Ты не боялся, когда у тебя был только один пистолет и дюжина верных людей, — сказала Наташа, обнимая меня за плечи. — Не бойся и теперь, когда за тобой стоит целая страна, армия и флот.
Я обнял ее в ответ, чувствуя, как тепло ее тела отгоняет последние остатки сомнений от бесконечных расчетов и политических комбинаций. В этом доме, в тишине африканской ночи, я был просто человеком. И эта тихая, частная жизнь, ради которой я и затеял свою великую игру, была моей главной, самой ценной победой. Победой, которая стоила всех эсминцев, всех договоров и всех речей, вместе взятых.
Глава 10
Ультиматум
Утреннее веселое солнышко заливало своим нежным светом мой рабочий кабинет. Впрочем атмосфера была далека от романтической, мы давно проснулись и были заняты делом, воздух был пропитан деловой рабочей атмосферой, почти победной уверенностью. За столом шли последние приготовления перед историческим визитом.
— Самба, не подведи нас там, в Нью-Йорке, — с улыбкой сказал я, обращаясь к Жозефу Санкаре, который в идеально сшитом костюме изучал свои тезисы. — Скажи им, что мы больше не просим, мы представляем факт. Федерация состоялась!
— Они будут упираться, — мрачно, но без прежней тревоги проворчал профессор Адебайо. — Гордыня не позволит бывшим метрополиям признать, что их бывшая колония стала сильнее и стабильнее их марионеточных режимов.
— А нам-то что с того? — с легким хохотком вступил Секу Траоре. — Пусть себе не признают. Наши «Стали» котируются выше их бумажных франков. Наши заводы дымят, а их биржи трясутся. Пусть сидят в своем ООН и играют в признание, как дети в песочнице. Мы-то уже построили свою республику.
Даже Рикардо Вальдес, обычно непроницаемый, позволил себе едва заметную усмешку:
— Мои агенты докладывают, что итальянские мафиози теперь предпочитают хранить сбережения в наших золотых «Сталях». Самая надежная валюта в Африке. Какая разница, что пишут в газетах?
Я слушал их, и на душе было светло. Все они были правы. Дипломатическое признание было нужно нам когда-то, как голодному хлеб. Сейчас это был лишь вопрос престижа, вишенка на торте не более. Страна крепко стояла на ногах.
— Всё равно, Самба, постарайся, — заключил я. — Пусть мир услышит наш голос, твой голос друг мой…
* * *
Возвращение Санкары из Нью-Йорка было совсем иным. Он вошел в кабинет не как триумфатор, а как гонец, принесший весть о катастрофе. Его лицо было серым от усталости и подавленной ярости.
— Они не просто отказали, — его голос, обычно такой звучный, был хриплым. — Они… они устроили фарс.
Полковник рассказал о заседаниях Совета Безопасности. О том, как он парировал одно абсурдное обвинение за другим — в «подрывной деятельности», «нарушении прав человека».
— А потом… потом встал французский посол. И начал трясти перед камерами какой-то… пробиркой. Утверждал, что наша разведка добыла штамм сибирской язвы и мы тайно, в обход всех договоров, создаем бактериологическое оружие. Говорил, что у них есть неопровержимые доказательства секретной программы по созданию оружия массового уничтожения. Даже не ядерного — химического и бактериологического!
В кабинете повисла гробовая тишина, даже Секу Траоре не находил слов…
— Это же бред! — первым выдохнул профессор Адебайо. — У нас нет ни таких технологий, ни таких мощностей!
— Они представили «доказательства», — горько усмехнулся Санкара. — Поддельные документы, показания какого-то «перебежчика». Их логике противостоять невозможно, они не желают искать правды. Они создают повод!
— Какой повод? — спросил я, и мой голос прозвучал зловеще тихо.
— Ультиматум! Полный и немедленный отказ от военного союза с СССР. Допуск на все наши стратегические объекты — заводы, электростанции, военные базы — международной комиссии «наблюдателей». Фактически полная передача им суверенитета над нашей обороной и промышленностью.
В кабинете взорвался хаос. Секу кричал о том, что это объявление войны и нужно мобилизоваться. Профессор Адебайо пытался просчитать экономические последствия блокады. Рикардо Вальдес мрачно заметил, что его ведомство уже фиксирует подозрительную активность иностранных разведок у границ.
Я молчал, глядел в окно на наш процветающий город. Все, что мы строили все эти годы, все, чем я так гордился, теперь хотели отнять под лживым, лицемерным предлогом. Словно все эти дороги, заводы и школы не имели никакого значения.
— Всем спасибо, — наконец сказал я, поднимаясь. — Решение за мной, совещание окончено. — мне ничего не оставалось, как отправится домой…
* * *
Я застал Наташу в саду нашего дома, она мирно читала книгу, а Саша играл в песочнице, строил замок из песка.
— Что-то случилось, — сказала она, увидев мое лицо. Впрочем это было не вопросом, а констатацией факта.
Я сел рядом и коротко пересказал суть ультиматума. Наташа слушала, не перебивая, и ее лицо становилось все более суровым и решительным.
— «Сибирская язва»… — с горькой иронией прошептала она. — Какая изощренная, наглая ложь. Они знают, что против такого обвинения нет защиты, но это их проверенный метод. Недостойный метод…
— Что мне делать, Наташа? — спросил я, и в моем голосе впервые за долгие годы прозвучала беспомощность. — Если я откажусь, они нападут, и весь мир сочтет это справедливой карой для «безумного африканского диктатора с пробиркой заразы». Если соглашусь, мы потеряем все. Вновь станем протекторатом, колонией с другим названием.
Она взяла мою руку в свои, руки у нее были теплые, нежные, но такие надежные руки.
— Ты не можешь сдаться Биф, просто не имеешь право — тихо сказала она. — Не ради себя, ради него и таких, как он.
Она кивнула на сына, увлеченного постройкой башни песчаного замка.
— Но я не могу и воевать со всем миром. У меня просто нет на это сил.
Наташа долго смотрела на меня, и в ее взгляде читалась борьба советской разведчицы и любящей жены.
— Есть только одна сила, которая может остановить этот каток, — наконец произнесла она. — Сила, которой тоже есть что терять от этой лжи.
