– Это же Калигула. Вы ссылаетесь на Калигулу? – удивился профессор Чакраварти.
– Калигула добился своего.
– Калигулу убили.
Робин невозмутимо пожал плечами.
– А знаете, какую концепцию из санскрита чаще всего понимают неправильно? Ахимса. Ненасилие.
– Не нужно читать лекцию, профессор, – сказал Робин, но профессор Чакраварти все равно продолжал.
– Многие думают, что «ахимса» означает полный пацифизм и что индийцы – робкие и покорные люди, которых любой может поставить на колени. Но в «Бхагавадгите» сделано исключение для дхарма-юддхи. Для праведной войны. Война, в которой насилие – это крайняя мера, и это война не по личным, эгоистичным мотивам, а за великую цель. – Он покачал головой. – Вот почему я оправдывал забастовку, мистер Свифт. Но то, что вы делаете сейчас, – это не самооборона, это уже злоба. Насилие из-за личной мести, и такое я поддержать не могу.
Внутри у Робина все заклокотало.
– Тогда заберите с собой и склянку с вашей кровью, сэр.
Профессор Чакраварти посмотрел на него, кивнул и начал высыпать содержимое карманов на стол. Карандаш. Блокнот. Две пустые серебряные пластины.
Все молча наблюдали.
Робин ощутил прилив раздражения.
– Больше никто не хочет возразить? – рявкнул он.
Никто не проронил ни слова. Профессор Крафт встала и стала подниматься по лестнице. Секунду спустя к ней присоединился Ибрагим, а за ним Джулиана, и наконец в вестибюле остались только Робин и Виктуар, они смотрели, как профессор Чакраварти шагает по ступеням крыльца к баррикаде.
Глава 29
Здесь трубочистов юных крики Пугают сумрачный собор, И кровь солдата-горемыки Течет на королевский двор. Уильям Блейк. Лондон После ухода профессора Чакраварти настроение в башне стало мрачным.
В первые дни забастовки все были слишком заняты – писали листовки, изучали учетные книги и укрепляли баррикады, – чтобы обращать внимание на грозящую им опасность. Все это было так грандиозно, так объединяло. Они наслаждались обществом друг друга. Разговаривали ночи напролет, удивляясь, как поразительно похожи их судьбы. В детстве их вырвали из родных мест и привезли в Англию, чтобы они либо добились успеха, либо были изгнаны. Многие из них были сиротами, разорвавшими все связи с родиной, кроме языка[1018].
А теперь лихорадочные приготовления первых дней уступили место мрачным, удушливым мыслям. Все карты были открыты и лежали на столе. Больше не осталось угроз, которые они еще не выкрикнули с крыши. Сейчас оставалось лишь ждать, и часы тикали, приближая неизбежный момент катастрофы.
Они предъявили ультиматум, выпустили свои прокламации. Вестминстерский мост рухнет через неделю, если только…
Это решение оставило горький привкус во рту. Все было уже сказано, и никто не хотел думать о последствиях. Размышлять было опасно; они хотели только пережить еще один день. Теперь чаще всего они уединялись в разных углах башни – читали, изучали записи или находили другие занятия, чтобы скоротать время. Ибрагим и Джулиана почти не расставались.
Остальные подозревали, что эти двое влюбились друг в друга, но разговоры об этом быстро затухали, ведь они наводили на мысли о будущем, о том, чем все может закончиться, и это навевало грусть. Юсуф держался особняком. Мегана иногда пила чай с Робином и Виктуар, они вспоминали общих знакомых – Мегана недавно окончила университет и была близка и с Вималем, и с Энтони, – но в конечном счете она тоже начала замыкаться в себе. И Робин иногда задумывался, не жалеют ли они с Юсуфом о своем решении остаться.
Жизнь в башне, жизнь во время забастовки, поначалу такая новая и захватывающая, стала рутинной и монотонной. Поначалу все давалось с трудом. Смешно и стыдно, как плохо они умели поддерживать порядок. Никто не знал, где хранятся веники, поэтому полы оставались пыльными и замусоренными. Никто не умел стирать – они попробовали составить словесную пару со словом «отбеливать» и словами, происходящими от протоиндоевропейского корня «бхел» («сиять белизной», «вспыхивать», «гореть»), но она позволила лишь на время сделать одежду белой и обжигающе горячей.
Они по-прежнему трижды в день собирались на совместные трапезы, хотя бы потому, что это упрощало распределение порций. Все вкусные излишества быстро закончились. Уже на второй неделе не стало кофе, а к третьей почти закончился чай. Пришлось все сильнее разбавлять его, пока он не превратился в слегка подцвеченную воду. Ни о каком молоке или сахаре не было и речи. Мегана настаивала, что лучше получить удовольствие от остатков правильно заваренного чая, но профессор Крафт категорически не согласилась.
– Я могу отказаться от молока, – заявила она. – Но не от чая.
В течение этой недели Виктуар стала якорем, за который уцепился Робин.
Он знал, что Виктуар злится на него. Первые два дня они провели в угрюмом молчании, но все равно вместе, потому что нуждались друг в друге. Они часами сидели плечом к плечу у окна на шестом этаже. Виктуар не жаловалась. Ведь больше сказать было нечего. Курс был задан.
На третий день молчание стало невыносимым, и они начали разговаривать, поначалу о всяких мелочах, а потом обо всем, что приходило на ум. Иногда вспоминали Вавилон, золотые деньки до того, как все полетело к чертям. Иногда им удавалось забыть о случившемся, и они сплетничали о тех временах, словно не было ничего важнее, устроят ли Колин Торнхилл и близнецы Шарп потасовку из-за хорошенькой сестры Билла Джеймсона, приехавшей навестить брата.
Лишь на четвертый день они смогли собраться с духом, чтобы заговорить о Летти.
Завел разговор Робин. Летти постоянно маячила в глубинах их памяти, как гнойная рана, к которой они не осмеливались прикоснуться, и Робин больше не мог ходить кругами. Он решил вонзить в гниль раскаленный нож.
– Как думаешь, она давно собиралась на нас донести? – спросил он. – Или ей далось это с трудом?
Виктуар не нужно было уточнять, о ком он.
– Для меня это было как взращивать надежду, – сказала она, немного помолчав. – В смысле любить ее. Порой мне казалось, что она одумается. Иногда я заглядывала ей в глаза и думала, что смотрю на настоящего друга. А потом она говорила что-то наобум, и весь цикл повторялся сначала. Это как носить воду решетом. Бесполезно.
– По-твоему, ты могла бы сказать что-то такое, что заставило бы ее передумать?
– Не знаю. А ты как думаешь?
Вместо той мысли, которой страшился Робин, его разум автоматически нарисовал китайский иероглиф.
– Когда я думаю о Летти, то представляю иероглиф «си». – Робин нарисовал его в воздухе: 隙. – Чаще всего он означает трещину или разлом. Но в классических китайских текстах он также относится к обиде или вражде. По слухам, под фреской с изображением родословного древа императора Цин есть пластина с выгравированной парой «си – вражда». И когда на стене появляются трещины, это означает, что кто-то злоумышляет против него. Думаю, эти трещины были всегда. Вряд ли мы имеем к ним какое-то отношение. Потребовалось лишь поднажать, чтобы все рухнуло.
– Думаешь, мы настолько ей противны?
Он помедлил, тщательно взвешивая свои слова.
– Я думаю, она убила его намеренно.
Виктуар долго смотрела на Робина, а потом спросила только:
– Почему?
– Ей хотелось, чтобы он умер, – хрипло произнес Робин. – Это было написано у нее на лице – она не испугалась, она знала, что делает. Она могла бы прицелиться в любого из нас, но знала, что это будет Рами.
– Робин…
– Ты ведь знаешь, она любила его. – Теперь слова лились из него сплошным потоком, как будто прорвало плотину и воду было уже не остановить. И не важно, насколько это было опустошительно и трагично, он должен был высказаться, переложить эту ношу ужасных подозрений на кого-то другого. – После бала она почти целый час рыдала у меня на плече, потому что хотела танцевать с ним, а он даже не посмотрел в ее сторону. Он никогда на нее не смотрел, он не…
