приятным, хотя и дурно одетым человеком. Ко всему этому он оказался ещё и весьма состоятельным человеком. Из тех, кто заработал большие деньги, поверив в новые веяния науки, и в то, что многие титулованные особы, презрительно кривясь, называли механическими игрушками. Джейкоб Браун имел большие связи, и люди из высшего общества никогда не отказывались от деловых встреч с предприимчивым и удачливым бизнесменом, но всегда вели себя надменно. Джейкобу давали понять, что снисходят до разговора с простолюдином. Он остро чувствовал это. Ещё бы, выскочка, сын какой-то кухарки! Поэтому, несмотря на богатство, жил одиноко. Общество игнорировало его, не желая считать равным. Ещё бы, он посмел родиться не в той семье! А тех, кто готов был составить ему компанию с целью поживиться за его счёт, игнорировал сам Джейкоб. Он близко не подпускал к себе льстецов, особ полусвета как женского, так и мужского пола, ставя на место, или просто пресекая попытки завести знакомство. За это он прослыл человеком тяжёлым, грубым, и неприятным.
Но в Роузвуде приняли его тепло, чего не ждал ни сам Джейкоб, ни его невеста. Одни жители города просто не узнали в представительном, богатом человеке паренька, который помогал матери на кухне в баронском поместье, другие же предпочли «забыть». Напомнили об этом «выскочке из народа» всего раз.
Одна из тех девиц, что дразнили Оливию, обзывая её дурнушкой, подслушала разговор родителей. Новости, естественно, тут же передала подругам, и когда стайка красивых, разряженных как на праздник, девушек «случайно» попалась навстречу счастливой паре, кто-то из них нарочито громко произнёс:
— Надо же, хоть сын кухарки позарился на нашу уродину. — И девушки жеманно захихикали.
Реакция последовала незамедлительно, но не та, какую ожидали местные модницы.
— Да, я сын кухарки, — сказал Джейкоб, сжигая насмешниц взглядом, — но я богатый сын кухарки. Очень богатый. И моя невеста красивее всех вас. Вы похожи на бездушных кукол.
Он нежно посмотрел на побледневшую Оливию, и ласково произнёс:
— Пойдём, дорогая.
И они продолжили свой путь. Оливия, впервые в жизни почувствовала себя защищённой. «Как это оказывается прекрасно, — думала она, — когда о тебе кто-то заботится». С этой мыслью пришла чувство уверенности, оно заставило её гордо поднять голову, расправить плечи, и презрительно посмотреть на оторопевших насмешниц. С тех пор она всегда ходила прямо и никогда больше не опускала глаз.
А Джейкоб, когда они отошли от завистниц достаточно далеко, тихо сказал:
— Моя мать действительно была кухаркой, но наш сын будет бароном.
— А если у нас будет дочь? — смущаясь, пролепетала Оливия. Об этой стороне замужества она даже не смела думать. Ей порой казалось, что Джейкоб просто пожалел её, но как честный человек не смог взять слово назад.
— А если дочь, — ответил ей жених, нежно улыбаясь, — я буду счастлив. Дочь будет женой барона. — И он бросил недобрый взгляд в сторону приходящего в упадок роузвудского поместья барона Чемберса.
Со свадьбой тянуть не стали. Невеста приняла веру жениха, без сожаления расставшись с протестантской общиной, она перешла под сень католической церкви. На свадьбе Оливия Рид, дурнушка, старая дева, ходившая в поношенных, много раз штопаных платьях и уродливых шляпках, впервые чувствовала себя красивой. Джейкоб позаботился заказать из столицы не только свадебный наряд, но и целый гардероб. Забота растрогала Оливию до слёз. Она была благодарна, но к благодарности примешивалось ещё какое-то чувство. Девушка долго рассматривала платья, веера и украшения, не решаясь прикоснуться к дорогим вещам, и думала, что любит этого серьёзного человека. Пусть он не отличается хорошими манерами, пусть порой употребляет словечки, какие можно услышать только от прислуги, но это мелочи. Оливия решила, сделать так, чтобы он тоже полюбил её.
Любовь согрела когда-то замёрзшее сердце, и тот бутон, что должен был распуститься давным-давно, расцвёл сейчас, в двадцать пять лет. Невеста сияла, взгляд светился, счастливая улыбка не сходила с лица, а влюблённые люди всегда красивы и притягательны. Оливия вдруг обнаружила, что на неё бросают заинтересованные взгляды многие мужчины, а особенно те, кто когда-то смеялся над предложениями опекунов взять её в жёны. Когда же она прошла по длинной, застеленной ковром, дорожке между рядами скамеек в церкви — медленно, впитывая каждый звук, взгляд, запах; каждую, даже мельчайшую деталь события, о котором она так долго мечтала, Джейкоб вдруг перестал на какое-то время дышать.
Потом священник говорил положенные слова, а жених улучил минутку и шепнул:
— Я тебя люблю.
Джейкоб и Оливия жили счастливо. То, что жена оказалась богатой женщиной, а не бедной приживалкой, как он сначала предполагал, явилось для Джейкоба приятным сюрпризом. Для него никогда деньги не были лишними.
Состояние «кухаркиного сына» росло, желание купить баронское поместье — тоже. Он был тем единственным человеком, скупавшим у разорившегося барона картины, драгоценности, статуи, фамильную посуду, и многое другое, что должно было стать наследством Айвена Джошуа Чемберса, баронета. К приезду Айвена, Джейкоб позаботился привести поместье в порядок, распорядился расставить по местам мебель, повесить картины, гобелены.
Отец Айвена ушёл так же, как жил, не думая ни о ком, кроме себя. И то, что сыну остался только титул да голые стены разваливающегося огромного дома, что стоял посреди запущенного сада, старого барона не волновало.
Но, жизнь всё расставила по своим местам, и каждый из героев этой истории оказался именно там, куда стремился.
Глава 19
Айвен чувствовал себя опавшим листом, который несёт потоком, крутит в водовороте, затягивает на дно. Или на амёбой, не осмысливающей себя самое, не осознающей своего существования. Только после встречи с Джипси, он понял, как очерствел душой, как долго жил обидой на отца, на мать, рано покинувшей его. Замкнулся и не пускал чувства в свою жизнь. Равнодушие погасило порывы, так свойственные молодости, притупило любознательность, умерило аппетиты.
Если бы не возвращение в Роузвуд, и события, случившиеся там, то скорее всего бережливость того Айвена стала бы скупостью, равнодушие переродилось бы в чёрствость, и он влачил бы жалкое существование, искренне полагая, что устроил себе спокойную, лишённую забот и волнений, жизнь. Этого не понимал сам Айвен, но очень хорошо видел Джейкоб Браун. Он вообще видел людей насквозь и Айвена понимал как никто другой.
Этот человек походил на каплю ртути, он постоянно двигался, делал несколько дел одновременно, отдавал распоряжения, ругался и отпускал комплименты. Ничто не могло пройти мимо его внимания. При нём постоянно находится секретарь, записывающий устные распоряжения на фонограф. Их
