Наконец время заканчивается. Я любезно благодарю аудиторию и направляюсь к двери, надеясь ускользнуть прежде, чем кто-нибудь втянет меня в разговор, но едва отхожу от кафедры, как рядом материализуется Сьюзен.
— Я надеялась… — начинаю я, но она чуть ли не силком ведет меня к пластиковым раскладным столам в глубине помещения.
— Идемте, — руководит она. — Покушаете, пока горячее.
Кто-то из волонтеров выставил подносы с китайской едой, которая под искусственным освещением смотрится такой жирной, что мне сводит живот. Я считала, что китайцы сами не жалуют свою выносную кулинарию. Или мне это просто внушала Афина своими восклицаниями, что в рот не возьмет ни кусочка, доставленного из жралок с названиями типа «Кунг-фу Кухня» или «Великая Стена № 1». («Ты же знаешь, что все это подделка! — горячилась она. — Эту жратву покупают только белые, которые в еде ничего не смыслят».) Пластиковыми щипцами я подцепляю вегетарианский яичный рулет, возможно, потому, что он здесь единственный не лоснится маслом, но крохотная бабулька за моим плечом настаивает, чтобы я непременно отведала вон ту курицу кунг пао и лапшу с кунжутом, и я позволяю ей нагрузить все это мне на тарелку, сама при этом перебарывая невольную отрыжку.
Сьюзен подводит меня к угловому столику и усаживает рядом со старичком, которого представляет как Джеймса Ли.
— Господин Ли с нетерпением ждал вашего выступления с того самого дня, как только о нем было объявлено, — говорит Сьюзен. — Он даже принес на подпись вашу книгу. С вами хотели сесть решительно все — я знаю, что Грейс не дала бы вам покоя насчет своей дочери и ее колледжа, — но я всем сказала твердое «нет».
Мистер Ли лучезарно улыбается и кивает. Лицо его такое смуглое и морщинистое, что напоминает грецкий орех, но глаза ярки и дружелюбны. Из сумки он достает «Последний фронт» в твердом переплете и протягивает его мне обеими руками.
— Подписать, можно?
«О боже, — думаю я. — Он очарователен».
— Мне подписать его лично вам? — мягко спрашиваю я.
Он мелко и часто кивает. Сложно сказать, понимает ли он мои слова, поэтому я смотрю на Сьюзен, которая тоже кивает в знак согласия.
«Мистеру Ли, — подписываю я. — Очень рада встрече с вами. С наилучшими пожеланиями — Джунипер Сонг».
— Дядя господина Ли был членом Китайского трудового корпуса, — сообщает мне Сьюзен.
Я изумленно моргаю.
— Да вы что! В самом деле?
— Потом он обосновался в Канаде, — говорит мистер Ли. Значит, он действительно понимает, о чем разговор. Английский у него медленный, с запинкой, но грамматика безукоризненна.
— В школе я рассказывал всем детям, что мой дядя воевал в Первую мировую войну. «Это же гордость! — думал я. — Мой дядя герой войны!» Но мне никто не верил. Все твердили, что китайцы в Первой мировой войне не участвовали.
Он тянется взять мои ладони, а я так этим поражена, что позволяю ему это сделать.
— Но вы знаете лучше. За что большое вам спасибо.
Его глаза влажно блестят.
— Спасибо, что рассказали всем эту историю.
У меня покалывает в носу и возникает внезапное желание разреветься. Сьюзен отдалилась поболтать за другим столиком, и только это дает мне смелости сказать этому старику:
— Мистер Ли, я не знаю. Честно, как на духу: не знаю, была ли я достойным человеком, чтобы поведать эту историю.
Он легонько сжимает мне ладони. Лицо у него такое доброе, что я чувствую себя премерзко.
— Ну а как же иначе, — говорит он. — Вы нам очень нужны. Мой английский не так хорош. А у вашего поколения английский очень хороший. И вы можете рассказывать людям нашу историю. Чтобы нас помнили. — Он решительно кивает. — Да. Чтобы нас обязательно помнили.
Он в последний раз сжимает мне руки и что-то ласково произносит по-китайски, из чего я, конечно, не понимаю ни слова.
Впервые с тех пор, как мной была отослана рукопись, я ощущаю жаркий наплыв стыда. Это не моя история, не мое наследие. Не мое сообщество. Я посторонняя, что купается в любви этих людей под ложным предлогом. Здесь, среди них, должна находиться Афина, сидеть и улыбаться вместе с ними, подписывать книги и слушать истории старших. Своих старших.
— Вы кушайте, кушайте! — призывно кивает мистер Ли на мою тарелку. — Вы, молодые, так много работаете. А кушаете совсем мало.
Меня мутит. Я не могу больше ни минуты оставаться среди этих людей. Мне нужно освободиться от их улыбок, их доброты.
— Простите меня, мистер Ли.
Я встаю и спешу через комнату.
— Мне нужно идти, — торопливо говорю я Сьюзен. — Мне, э-э… Я совсем забыла, что должна встретить маму в аэропорту.
Сейчас это оправдание звучит нелепейше — Сьюзен знает, что у меня нет машины, именно по этой причине ей и пришлось заезжать за мной на станцию. Но она, похоже, мне сочувствует:
— Конечно, конечно. Нельзя заставлять маму ждать. Сейчас, я только возьму свой ридикюль и отвезу вас к поезду.
— Нет, пожалуйста! Это очень бестактно с моей стороны. Я вызову такси…
— Ни в коем случае! Росслин — это ведь так далеко!
— Нет-нет, не нужно на меня отвлекаться, — сбивчиво выдыхаю я. — Вы еще даже не поужинали. Я прекрасно провела время, и было так приятно со всеми вами познакомиться, но я… э-э… Вам в самом деле лучше насладиться вашим вечером.
Прежде чем Сьюзен успевает ответить, я бросаюсь к двери. Она за мной не гонится, а если бы это сделала, я бы рванула по-спринтерски, пока не скрылась бы из виду. Все это так недостойно, но на тот момент я лишь облегченно ощущаю прохладу воздуха на своем лице там, снаружи.
10
С этого дня я прошу Эмили отклонять от моего имени приглашения на мероприятия. Хватит уже школ, книжных магазинов и клубов. Продажи у меня на том уровне, когда личное появление на стрелку барометра уже не влияет, а потому незачем выставлять себя в качестве приманки для потенциальных дрязг и диспутов. Единственные мероприятия, которые я продолжаю посещать, — это церемонии награждений на литературных съездах, ибо, как бы я сейчас ни стремилась скрываться от публики, лишать себя притока почестей от коллег я бы тоже не хотела.
Награды в нашей отрасли крайне невразумительны и произвольны; они не столько показатель глубины или литературного качества, сколько мерило престижа у весьма небольшой, своенравной группы тех, кто тебя избирает. «Награды значения не имеют» — так, во всяком случае, говорят те, кто регулярно их получает. Это ежегодно поясняла в Twitter и Афина, всякий раз после того, как ее номинировали на что-нибудь крупное: «Разумеется, для меня это большая честь! Но помните: если вы не попали в финалисты, это не означает, что ваша работа не имеет значения! Все наши истории по-своему особенны и важны».
Я реально считаю, что награды — чушь собачья, но от этого моя жажда их завоевывать не убавляется.
И «Последний фронт» — это, попросту говоря, награда-приманка. Он блестяще написан (ставим галочку). Он привлекает как массового, так и «элитарного» читателя (ставим еще одну галочку). Но что самое главное — он о чем-то; на некую актуальную или чувствительную тему, на которую комитеты по присуждению наград могут указать со словами: «Послушайте, нам небезразлично, что происходит в мире, а поскольку литература является необходимым отражением нашей действительности, то мы и решили возвысить именно это произведение».
Я немного нервничаю из-за того, что «Последний фронт» слишком успешен коммерчески, чтобы претендовать на лауреатство. Я слышала, что наградные комитеты хотят казаться более утонченными, нежели «пролетариат», поэтому всегда есть мегабестселлер, который пролетает при голосовании в номинации, где вроде бы должен победить, и в каждой же номинации всегда есть несколько финалистов, о которых никто раньше не догадывался. Но, оказывается, беспокоиться мне не о чем. Награды поступают одна за другой: Goodreads Choice Awards (помечаем); Indies Choice Book Awards (тоже помечаем). Букеровская и Женская премии — это уж слишком большой замах, так что я не очень разочарована, что не попадаю в шорт-лист. Кроме того, я номинирована на столько региональных премий, что все равно купаюсь во внимании.
