щель, тогда возвращал.
Я зажимал заготовку в тиски, брал драчевый напильник, длинный, с крупной насечкой. Становился, как поставил мастер: левая нога вперед, корпус развернут, локоть прижат.
Движение от плеча, всем корпусом, нажим на ходе вперед, на возврате напильник идет вхолостую. Туда с нажимом, обратно вхолостую. Туда-обратно. Сотни раз за час.
Стружка металла сыпалась на верстак, мелкая, серая, забивалась под ногти, в складки кожи на ладонях. К концу дня руки в металлической пыли, не отмываются простым мылом, только хозяйственным с песком, на вахте у умывальника. Под ногтями серая кайма, сколько ни три.
После драчевого шел личной напильник, мельче насечкой, потом бархатный, для чистоты поверхности. Грань выходила гладкая, блестящая. Иван Васильевич прикладывал угольник, смотрел на просвет и прикладывал щуп.
— Вот эту грань еще на полрыски сними, завалил угол. Тут горбит.
И я снимал. Опять то же движение, локоть прижат, нажим на ходе вперед.
Через две недели меня пустили к станкам. В мастерской их стояло восемь, в торце помещения, токарно-винторезные, под номером 1К62.
Тяжелые, литые, на чугунных тумбах, окрашенные в серо-зеленый цвет. Над каждым лампа на кронштейне.
Когда мастер пустил станок в работу для показа, тот загудел низко и ровно, как маленький трактор на холостом ходу. Электродвигатель в десять киловатт, ремень на шкивах, коробка скоростей.
Иван Васильевич переключил рукоятки на передней бабке, шестерни в коробке сменили зацепление с лязгом, шпиндель пошел медленнее. Скоростей у станка много, от самой малой, чуть за десяток оборотов, до двух тысяч в минуту, под разный диаметр и материал.
— Заготовку в патрон, — показывал мастер. — Зажал тремя кулачками, проверил биение. Резец в резцедержку, по центру, по высоте под линию центров. Подача вот этой, обороты вот этой. И не лезь пальцами, пока крутится.
Я зажал пруток в патрон, торцевым ключом, с натягом. Подвел резец, включил подачу.
Стружка пошла из-под резца витой синеватой спиралью, горячая, падала на станину и в поддон. Запах горячего металла и масла.
Станок гудел под руками, чуть подрагивал. Я держал рукоятку поперечной подачи, подавал резец на доли миллиметра, снимал стружку слой за слоем, мерил штангенциркулем, опять подавал.
Плеврит к этому времени отступил. Через две недели режима, прогулок и дыхательных, температура вечером встала на тридцать шесть и шесть и держалась.
Кашель по утрам пропал. Глубокий вдох пошел без боли в боку, ребра справа расправлялись свободно. Я снова дышал полной грудью, ровно, на четыре счета.
Крюков, как обещал, через две недели вернул меня в зал. Дал нагрузку осторожно, сперва только разминка и техника, потом замеры.
И на стрельбе в тире, в первый же контрольный отстрел, цифры пошли вверх против сентябрьских.
В сентябре, на районе, у меня дрожали руки на огневом рубеже, остаточный плеврит давал мелкий тремор, первый выстрел тогда ушел в молоко. Двадцать пятого октября, на контрольном отстреле в подвале ДОСААФ, рука легла на цевье иначе. Жестче.
Кисть держала винтовку плотно, без мелкого качания мушки в прорези. Я выложил локти на доску, поймал прицельную линию, и она стояла. Не плыла, не подрагивала, стояла на черном круге, как приклеенная.
Сорок шесть из пятидесяти. Против сорока одного в сентябре.
Крюков посмотрел в зрительную трубу, потом на мои руки, записал в блокнот.
— Что с хватом сделал? — спросил он. — Рука другая стала.
Я ответил, что хожу в мастерскую, по четыре часа после обеда. Напильник, тиски, потом станок.
Крюков кивнул, как будто это все объясняло. Записал что-то еще.
Напильник за месяц поставил кисть. Сотни движений в день, нажим на ходе вперед, удержание корпуса, локоть прижат, все это укрепило предплечье и кисть так, как не укрепит ни один эспандер в зале.
Хват сделался жестким, пальцы держали цепко, а мелкие мышцы, отвечающие за тонкое усилие на спуске, перестали дрожать под нагрузкой. Работа с металлом, которую я брал ради специальности и стипендии, заодно ставила мне руку стрелка.
Я убрал винтовку в пирамиду, сдал патроны судье под роспись. Под ногтями стояла все та же серая металлическая кайма, отмытая до половины. Завтра в мастерской прибавится еще больше. Оказывается, физическая работа тоже помогала достичь цели.
Глава 2
Первая зима
Снег лег в начале ноября, сразу и плотно. За одну ночь двор ПТУ, мастерские, котельная и труба, все ушло под белое покрывало.
Утром дворник скреб лопатой дорожку от общежития к учебному корпусу, и скрежет железа по льду слышался от самого крыльца.
Крюков перевел секцию на лыжи в первую же неделю.
Лыжная база стояла при заводе, за стадионом, на краю соснового поселка. Длинный дощатый барак, выкрашенный в коричневое, с печкой-голландкой внутри и стойками для лыж вдоль стен.
От печки и от лыж шел один общий дух, горячая смола, парафин, разогретая мазь. Стоило открыть дверь, как этот смоленый запах накрывал с порога, густой, сладковатый, въевшийся в доски за годы.
Лыжи выдавал кладовщик из подсобки, под запись в тетрадь. Деревянные, березовые, с просмоленной скользящей поверхностью, с желобом по центру.
Крепления кожаные, ремешковые, носок ботинка в скобу, пятку прихватывает ремень через щиколотку, затягиваешь пряжку. Ботинки лыжные, кожаные, на жесткой подошве с рантом под скобу. Палки бамбуковые, с кожаными петлями и большими кольцами из гнутого прута, оплетенными ремешком.
— Мазь по погоде, — сказал Крюков в первый день, выставив на лавку набор баночек и плоских брусков в обертке. — Сегодня минус восемь, снег сухой. Берешь фиолетовую, на холод. Натираешь колодку под ботинком, растираешь пробкой докрасна, чтоб легло ровно.
Он показал, как держать брусок, как тереть пробкой вдоль и поперек, разогревая мазь до матового блеска. Под колодку, на держание, мазь потверже.
На носок и пятку, на скольжение, парафин помягче, его грели над печкой и растирали тряпкой.
Я натер колодку, как показал Крюков. Снаружи, у барака, проверил на укатанной лыжне, оттолкнулся и прокатился.
Лыжа держала на отталкивании, не проскальзывала назад, и чисто катила вперед. Мазь подобрана верно.
Кросс шел по лесу, по накатанной заводской лыжне, петлей в пять километров с двумя подъемами и спуском к реке. Крюков пускал нас группой, с интервалом, сам стоял на старте с секундомером и записывал время на круге.
Снег первый, сухой, скрипел под лыжами. Морозный воздух обжигал горло на вдохе, оседал инеем на воротнике и на бровях.
Я шел попеременным двухшажным ходом, толчок ногой, мах противоположной рукой, прокат на одной лыже, перенос веса. Дыхание ровное, на два шага вдох, на два выдох.
Плеврит к ноябрю прошел без следа, ни боли
