обмен я построил на этом.
Гена двинул заднюю ногу, плечо пошло назад. Я не стал ждать его батмана и финтов.
В самом начале его подготовки, в тот единственный темп, пока он замахивался, я сделал контратаку на подготовку. Короткий выпад с переводом, кисть увела острие из-под его клинка, минуя соединение, которое он искал.
Я уколол его в грудь раньше, чем он начал свою атаку. Не силой, а на опережение, в единый темп.
— Один — один, — сказал Лев Борисович. Руки он расцепил.
Гена удивился. Отступил, перехватил рапиру и снрва пошел вперед. Теперь осторожнее, без размашистого батмана, короткой атакой.
Но проседание задней ноги осталось, привычку за один укол не вытравишь.
Я повторил прием. На этот раз чуть иначе, чтобы он не привык, дал ему начать, принял клинок круговой защитой, обведя его острие по вертикали, и тут же ответил прямым уколом в открывшийся сектор.
Защита и ответ, в два слитных темпа, без паузы между ними. Классическая школа держала паузу между защитой и ответом, отрабатывала их как два отдельных действия. Я сливал их в одно, так научатся делать много позже.
— Два — один. — еще более удивленно сказал тренер.
Дальше я повел бой на дистанции. Держался чуть дальше, чем привык Гена, на полшага за пределом его выпада.
Он этого не чувствовал, тянулся достать меня и каждый раз приходил коротко, проваливался, открываясь. Я отступал на его атаке, разрывая дистанцию ровно настолько, чтобы его острие не доставало, и встречал его на возврате, когда он закрывался.
Игра дистанцией, чистая арифметика расстояния и времени, которую я рассчитывал в голове автоматически, типа того как считал пульс на берегу Хопра.
Гена начал горячиться. Чемпион секции, привыкший вести бой, оказался ведомым.
Он рвался в атаку, его проседающая нога объявляла каждый замах, а я снимал его на подготовке, на пойманном темпе, раз за разом.
Физически он был сильнее. Тактически на двадцать лет позади.
Счет дошел до пяти — два в мою пользу и Лев Борисович поднял руку.
— Стоп.
Я опустил клинок и снял маску. Лицо мокрое от пота, дыхание частое, но ровное. Гена тоже стянул маску, стоял красный, тяжело дыша, смотрел на меня, не понимая, что произошло.
Лев Борисович медленно подошел. Долго смотрел на меня, тем самым взглядом зоолога, наткнувшегося на говорящего зверя.
— Ты контратакуешь на подготовку, — сказал он негромко, будто проверяя слова на слух. — В темп, минуя соединение. Защиту и ответ слил в одно действие. И всю схватку держал чужую дистанцию. — Он помолчал. — Это не «само легло». Этому учат в сборной. По три-четыре года. Где ты этому научился?
Я молчал. Сказать правду нельзя. Соврать про секцию, тогда проверит и поймает на лжи.
— У вас сильный первый номер, — ответил я наконец. — Я просто смотрел, как он начинает.
— Смотрел, — повторил Лев Борисович. Не поверил, само собой, но и спорить не стал. Забрал у меня рапиру, повертел снова, будто только увидел. — Гена, иди отдыхай.
И когда первый номер отошел, сказал уже мне, потише:
— Через субботу ездить слишком мало. Я поговорю, чтобы возили каждую неделю, а лучше еще чаще.
Тренировки шли плотно, без зазора. Утром теория и мастерские, после обеда лыжи или бассейн, через день стрельба, по субботам конный двор или автобусом в Пензу на фехтование.
Тетрадь под матрасом снова заполнялась столбцами цифр, день за днем, как летом в Громовке, только теперь без провалов и пустых клеток. Кривая ровно шла вверх.
Под вечер, после кросса, я задержался на лыжной базе дольше остальных. Сенькин и двое других сдали лыжи и ушли в общежитие на ужин. Я остался привести инвентарь в порядок.
В бараке топилась печка-голландка, потрескивали дрова за чугунной дверцей, по стенам ходили красные отсветы. Кладовщик ушел к печке курить, оставив меня у стойки.
Я снял с лыж старую мазь. Соскоблил скребком держание с колодки, начисто, чтобы завтра положить заново под другую погоду.
Скользящую поверхность протер тряпкой от налипшего снега, осмотрел на свет лампы, нет ли задиров на просмолке. Потом разогрел над печкой кусок парафина, растер по носку и пятке, разровнял тряпкой докрасна. Деревяшка впитывала смолу и парафин, темнела и сделалась гладкой.
Поставил лыжи носками вверх в стойку, связал ремешком, чтобы не повело. Бамбуковые палки повесил на гвоздь за петли.
Ботинки набил газетой, чтобы за ночь просохли от пота и подтаявшего снега, и поставил у печки, но не вплотную, чтобы кожа не пересохла и не покоробилась.
В бараке стоял плотный смоленый дух, смешавшийся с дымком из печной дверцы. За окном уже синел ранний зимний вечер, в поселке зажглись редкие окна, на лыжне под фонарем у входа лежал нетронутый синий снег.
Я надел телогрейку, шапку и потушил лампу над стойкой. Кладовщик у печки кивнул, не выпуская папиросы изо рта.
— Завтра придешь?
— Приду. К трем.
Дверь за мной хлопнула, пружина скрипнула. Мороз сразу прихватил щеки. До общежития три квартала по укатанному снегу, успею как раз к ужину в шесть. Крюков сказал: столовую не пропускать.
Снег скрипел под валенками всю дорогу.
Вечером, в умывальной комнате на втором этаже общежития я успел поссориться с однокурсниками.
Умывальник представлял собой длинное помещение с цементным полом и рядом чугунных раковин вдоль стены, под жестяным желобом с кранами. Над раковинами мутное зеркало во всю стену, кое-где с облезшей амальгамой.
Лампочка под потолком забранная проволочной сеткой. Вечером тут толклись перед отбоем, чистили зубы, мылись до пояса холодной водой, полоскали портянки и носки.
Я зашел после тренировки, отмыть с рук металлическую пыль. Под ногтями стояла все та же серая кайма от напильника и стружки, въевшаяся за день в мастерской. Тер руки хозяйственным мылом с песком, под ледяной водой из крана.
В умывальник ввалились трое со старшего курса. Я их знал в лицо.
Заводилой шел Хорь, второкурсник, токарь, коренастый, с приблатненной походкой и наколкой-перстнем на пальце, синей, кустарной. За ним двое его подпевал, помельче ростом и авторитетом. От них несло табаком и машинным маслом, в зубах у Хоря потухшая папироса.
— О, деревня моется, — сказал Хорь, останавливаясь у соседней раковины. — Громов, говорят, ты у нас спортсмен. По заграницам собрался?
Двое за его спиной хохотнули. По училищу уже разошлось, что новенький бегает, плавает и ездит куда-то на автобусе по выходным. В рабочей среде ПТУ это смотрелось чудачеством, поводом для подначки.
Я не ответил. Домыл руки, потянулся к своему полотенцу, висевшему на крючке.
Хорь снял полотенце с крючка раньше меня. Не торопясь,
