Ну, так и что? Если такие правила, то кто их изменит? Я?
Мне и в той жизни квартиру не дали, а я её сам выгрыз, пробив различные кабинеты. Выгрыз себе и другим таким же молодым и безквартирным. Молодёжный жилой комплекс пробивал не я один, конечно, но секретаря районного комитета КПСС Копылова убеждал именно я. Чтобы рыбацкие деньги перевели в городской МЖК… С этого всё и закрутилось. Может быть и не я оказался тем муравьём, переломившим хребет верблюда, но было же! И квартиры мы получили в восемьдесят девятом. А потом — крах СССР и та контора, в которой я работал, благополучно развалилась, оставих трудящихся не только без жилья, но и без работы.
И этого я боялся больше всего на свете. Проклятых девяностых. Тогда страшно не было. Крутился и крутился. Не знал,вот и не было страшно. А теперь-то знаю. Знаю, помню и мороз по коже. Инеем! Коркой льда!
Потому-то я и метнулся за золотом. И осенью поеду. Остальное вывезти надо. Да землянку перепахать. Винтари перепрятать. У бандитов были такие же эскээсы, как и у Ефрема. Сорок девятого года выпуска. Он был чуть длиннее первого автомата Калашникова, что положительно сказывалось на его точности. И вообще, по мне — так просто идеальное оружие по точности и комфортности.
Свой карабин Ефрем втихаря перед большим заломом утопил. Хотя… Какой он его? Никакой он не его! Неучтёнка… И я знал это, когда стрелял. И он понял, что я знаю, потому и отдал его мне спокойно.
Потом мы сидели со Светланой у меня дома, слушали музыку и ели мороженное, которого купили целый килограмм у грустной мороженщицы, торгующей возле вокзала. Покупатели её просто игнорировали, спеша спрятаться от моросящего дождика в трамваях и автобусах.
— Ты представляешь, — рассказывала Света свои экзаменационные перипетии. — Меня по геометрии почти по всему учебнику математичка гоняла. И хорошо, что мы с тобой её так штудировали эту геометрию. Е же в ней ни бум-бум была. Тебе спасибочки. Она меня потому и мучила, что знала, как я плавала целый год. А тут — фиг вам.
— Индейское жилище из палок и шкур, — добавил я.
— Чего? — не поняла шутки Светлана.
— Фигвам — индейское жилище.
Светлана чуть мороженным не подавилась от смеха.
— Ну, ты…
Она замахнулась на меня маленьким кулачком и стукнула по плечу.
Мы убрали кресла к окну и сели прямо на полу перед колонками, оперевшись спинами на стену. Через открытый балкон пахло морем, кричали чайки. Одна из них сидя на уличном фонаре заглядывала к нам в окно. Он мне всегда мешал этот фонарь, зараза. А тяжёлые шторы мама почему-то в зал не хотела. А мне всегда мешало то этот фонарь ночью, то заглядывающее утром солнце. Раньше всегда мешало. Сейчас в новой жизни мне было всё по барабану.
Из кухни доносился запах тушёной в чугунке оленины. Дядя Ваня выдал мне небольшой кусок свежемороженого из холодильника. Вот ведь ещё одна беда этого времени — маленькие морозильные камеры. Или не рассчитывало правительство, что будет чем заполнять большие морозильники? Да и не отдельные морозильные камеры были, а встроенные морозилки в общий объём холодильника. И их постоянно нужно было размораживать, так как нарастала ледяная «шуба». Да, почему нужно было? Я приехал, а холодильник, видите ли, размораживается. Раскрыт, тряпки под ним. Всё течёт, пахнет… Бр-р-р… Поэтому я мясо и варил. Пропадёт ещё. И вот как тушёнку с Чалданки везти? В поезде? На своём горбу? Не-е-ет… Нужна машина кровь из носу.
Мне во время поцелуев удавалось думать о Бог знает чём, чтобы не потерять голову, ага, и не проявить своё мужское естество. А Светлана, словно этого и добивалась, ха-ха… А я твердил и твердил себе мысленно: «низя, низя, низя»… Кремень, мля!
В «тот» раз мы, вроде не так с ней целовались. Как-то более, хм, целомудренно. Скорее всего, я такой был. Не совсем ещё мужик… А теперь — совсем другое дело. И Светлана это точно чувствует. Конечно, я мужественнее теперь, нежели тогда. Рассудительный, надёжный, как она говорит. Я ничего не опасаюсь того, чего опасался тогда и в первую очередь, что она меня не полюбит. Сейчас я был жутко самоуверенным, а тогда нет. Даже не самоуверенным, а уверенным и спокойным. Она иногда меня «тролила», рассказывая про мальчиков, которые за ней «бегаю», но я не реагировал. Она дулась, что я не ведусь, а я говорил, что она всё равно будет моей женой. Когда вырастет. Ну вот она и возомнила себе, что уже, хе-хе… Отбиваюсь теперь…
Лето в этом плане трудным будет. Купальники, плавки, совместные водные процедуры… Жуть кромешная! Как я тогда спасался?
— М-м-м… А ты никуда не собираешься на лето? — спросил я, когда пришлось встать для того, чтобы плёнку на магнитофоне поменять.
— Да, как же не уезжаем⁈ — удивилась Светлана. — В июле. Уже и билеты куплены. Забыл?
— Помню, — вздохнул я.
— Смотри мне тут! Не хулигань!
— Да разве ж я хулиган? — спросил я и сделал глаза кота из «Шрека».
Светлана стукнула меня своим маленьким кулачком.
— Ах ты зараза такая! — воскликнула глаза. — Мотоцикл поставь и чтоб не брал его.
— Да я так накатался, что не трону его до твоего приезда, — сказал я, полностью веря своим словам. — Куда мне ездить? Тренировок нет. Все в спортивно-трудовом лагере. Море — вот оно, за окном! А больше ничего в моих планах и нет. Солнце, воздух и вода — мои лучшие друзья!
Светлана погрозила мне пальцем.
Глава 14
Моросило, моросило, моросило, моросило… Так можно одним, повторяющимся ежедневно, словом характеризовать Владивостокскую погоду в июне и первой половины июля. Потом солнце стало появляться чаще. Сначала на Второй Речке, и в центре, потом и у нас на бухте Тихой. С начала июля я стал купаться на Набережной. Там хоть мороси и мрачного холодного тумана не было, как у нас, где бухта была частью Японского моря и Тихого океана. А Набережная — это закрытый Амурский залив. Там вода прогревается быстрее и сырости, чем дальше в залив, тем меньше. Не зря ведь наши здравницы расположены там, на Санаторной, Океанской, Садгороде. Это названия остановок электрички в нашей курортной зоне. Когда у меня на Тихой было не продохнуть от чёрного тумана, там светило
