письмо, Никитин по своей привычке не объявлял такие вещи коллегам, держал у себя в кабинете.
В среду фехтование у Льва Борисовича в зале ДЮСШ, с восемнадцати до девятнадцати тридцати. Лев Борисович давал мне работать с младшими разрядниками, по очереди, на отработку нового приема, атаки с боковым шагом и переводом, который он мне ставил с октября.
После основной тренировки в тренерскую Никитина на разбор, как обычно. На разборе он обсуждал только фехтование. О письме ни слова, будто его и не было.
Четверг снова бег, опять же утром. И днем плавание в бассейне на Кирова, с тренером по плаванию Бородиным.
Бородин, тренер Архипова, взял меня в свою группу с сентября, по совместительству с Никитиным. У него работа шла по технике, длинный гребок, выдох в воду, повороты в большом бассейне «Суры», по которым я в сентябре завалил поворот.
На каждой тренировке Бородин ставил мне поворот заново, по двадцать-тридцать раз за час, чтобы отработать механику в большом бассейне. О письме снова молчок.
По пятницам стрельба у Харченко в тире «Динамо», с восемнадцати до двадцати. Винтовка и пистолет по очереди.
Винтовку Харченко мне оставил по юниорской программе, чтобы не терять форму до зимнего первенства, стандартная серия по сорок восемь-сорок девять очков, ровно по плану. Пистолет шел тяжело, после двух недель тренировок результаты выросли с двадцати-двадцати пяти очков за четыре серии до пятидесяти-шестидесяти, но это все еще был уровень дальше второго юношеского разряда.
Харченко не подгонял меня, не торопил, не возвращался к словам про Монреаль. Каждую тренировку он начинал одинаково: «Начнем с винтовки, как остынем, возьмемся за пистолет. На пистолете сегодня сорок выстрелов, две серии по двадцать. Готов?» Я отвечал «Готов».
Тренер улыбался и кивал, блестя глазами: «Ну тогда поехали». О письме тоже ни слова.
В субботу конкур в манеже за городом, утром. С тренером по конкуру Зориным, бывшим кавалеристом, лет под семьдесят, маленьким сухим человеком в галифе старого кроя и хромовых сапогах.
На Зефирке я уже работал второй сезон, в манеже разучивали новую связку из трех барьеров на повороте. О письме никто не говорил, Зорин, возможно, и не подозревал о его существовании, для него я был просто учеником Никитина с твердой рукой и спокойным голосом, которого слушалась лошадь.
Воскресенье выходной, по плану. Я сидел в комнате, читал Матвеева, делал тренажер.
Сходил один раз в кино на улицу Куйбышева, «А зори здесь тихие», заполненный зал, лица серьезные, я вышел из зала с тяжестью в груди и пошел домой пешком, через парк имени Белинского, по морозу.
В среду второй недели я написал матери письмо.
'Мама, как ты поживаешь? Как твое здоровье? Дома все в порядке?
Учеба идет нормально, ПТУ номер двенадцать, третий курс. По специальности слесарь-инструментальщик защищаю диплом в июне, как планировали.
Спорт без изменений, тренировки шесть дней в неделю. Тренер Никитин Виктор Семенович, как и раньше. Стипендия двадцать рублей плюс десять от ДЮСШ за разряд.
Кормят в столовой при ДЮСШ, по талонам. Жилье то же, улица Кирова, дом восемь, комната двадцать два. Сосед тот же, Архипов Дмитрий, занимается плаванием.
Передавай поклон Ивану Григорьевичу в сельсовете, если увидишь.
Деньги есть. Алексей'.
Запечатал и отнес на почту. Про запрос ничего не написал.
Знал, что мать прочтет письмо так же внимательно, как читала всегда, по строкам, и все недосказанные слова между строк она тоже прочтет. Но добавлять туда тревогу незачем, никакой ответ из комитета на момент письма еще не пришел. Беспокоить мать тем, что висело в воздухе без определенности, не было смысла.
В четверг второй недели на тренировке по плаванию у Бородина в бассейне Архипов плыл по соседней дорожке. После заплыва, когда я вышел из воды и сел на бортик, Архипов подошел и сел рядом. Молчал минуту.
— У вас в группе бумажки какие-то ходят? — спросил он, не глядя на меня.
— Не знаю. Никитин не говорил.
— Ну, если не знаешь, то это хорошо. В нашем деле без бумажки никуда. Знаешь, сколько они крови спортсменам попортили? — Он встал и пошел в раздевалку.
Я понял, что слух все-таки прошел. Иначе Архипов не спросил бы про бумажки.
Возможно, через Бородина или Льва Борисовича, они часто между собой общаются. Я не стал додумывать, кто и через кого. Никитин сказал ничего не отвечать, я и не ответил.
К пятнице второй недели нервы у меня уже слегка пошаливали. Не сильно, все шло по плану, ритм держался, тренировки шли в полную силу.
Но я помнил как в прошлой жизни бюрократия сломала мне всю карьеру и теперь опасался что произойдет тоже самое. Если раньше я ложился вечером и засыпал за пять минут, то теперь сон приходил только к одиннадцати-двенадцати.
А так я долго лежал в темноте и слушая, как за окном на ночной смене гудит завод.
Ответ из комитета все не приходил.
В понедельник третьей недели, в начале декабря, я вышел на утреннюю пробежку на стадион «Локомотив». Шесть утра, темно еще, под фонарями над дорожкой поземка стелилась белой змейкой.
Мороз около десяти градусов, не сильный, но воздух плотный, морозный, на вдохе обжигало нос.
Тренер по легкой атлетике Воеводин стоял у бровки в шубе и шапке-ушанке с поднятыми ушами, с секундомером на шнурке. Я разогрелся медленной трусцой по периметру, потом начал основной цикл, километр спокойно, следующий километр на скорости.
На втором круге, на дальней прямой, я заметил у ворот стадиона еще одну фигуру. Кто-то стоял там, в темном пальто, с непокрытой головой, по пояс в тени фонаря. Я не сразу понял, что это Никитин.
Никитин на утренние пробежки обычно не приходил. Не его это было занятие, бег мне ставил Воеводина, у Никитина другие дисциплины и другие часы.
Я завершил круг, зашел на следующий, пробежал мимо ворот. Никитин стоял, заложив левую руку в карман пальто, пустой правый рукав привычно подвернут и заколот булавкой.
В левой руке у него белел сложенный конверт. Я заметил синюю печать в углу.
Я не сбавил темп. Завершил круг до места Воеводина, тот глянул на секундомер.
— Четыре сорок три. Норма.
— Хорошо.
— Еще один круг на легком дыхании, потом ко мне на пульс.
— Виктор Семенович у ворот стоит.
Воеводин обернулся, увидел Никитина и кивнул мне.
— Иди к нему. Пульс измерю в зале.
Я подбежал к воротам, перешел на шаг, чтобы остыло дыхание, остановился не сразу. У ворот встал перед Никитиным и выпалил:
— Ну, что там, Виктор Семенович?
