Через плечо самошитая сумка. На ногах старые, стоптанные сапоги с дырами, через которые были видны грязные пальцы.
— Ты кто? — спросил его.
— Макарка, — просипел парень, не сводя взгляда с клыков Волчка.
— А что ты в моей одежде искал? — поинтересовался я, выдергивая из-под него свои брюки. — Волчок, фу.
Пес убрал лапы с груди воришки и сел рядом — настороженный, грозный.
— Даже не дергайся сейчас, одно движение — и вцепится в глотку. Я не оттащу, — предупредил его.
Оделся, застегнул ремень, пуговки и присел на корточки напротив бродяги.
— Давай еще раз. Макарка, кто ты такой? — спросил его.
— Да я человек божий, по жизни прохожий, — бойко затараторил он, все еще поглядывая на Волчка.
— Врать нехорошо, давай попробуем еще раз, кто ты такой, и что ты искал в моей одежде? — строго спросил я.
— Да я ничего, да я пообносился, хотел немного позаимствовать, а вы человек богатый, у вас есть во что переодеться, — начал он, гундосо и с причитанием, даже слезу пустил.
Вот только кулон с камнем я не снимал во время купания, и сейчас прекрасно видел, каким цветом полыхает его аура. Страх и ложь — два чувства обуревали воришку.
— Опять врешь, — уже не спрашивал, говорил утвердительно. — Что ты искал в моей одежде? Или попросить Волчка помочь? Волчок!
Пес сделал рывок и Макарка оказался снова на песке.
— Ой, барин, понял я, понял, всю правду скажу, как на духу, как на исповеди! — заголосил бродяга.
— Волчок, молодец, иди ко мне, — скомандовал я и, доставая из мешочка кусочек сала для собаки, заметил, каким голодным взглядом смотрит на еду Макарка.
— Я жду, — поторопил его.
— Я у церкви милостыню просить хотел, а меня оттуда нищие прогнали, поколотили еще костылями… — он всхлипнул, на этот раз без фальши и потер бок. — Ну иду себе по Змеевой улице, а тут пролетка. В ней барин такой важный, с усами. Говорит, мол, Макарка, денег хочешь заработать? А я ему, мол, а кто ж не хочет. А откуда, спрашиваю, вы имя мое знаете? А он мне такой, садись, говорит, работу дам. Ну я и я и запрыгнул в пролетку. Думаю, ежели с работой обманет, так хоть прокачусь с ветерком. А он меня подвез к дому, — Макарка кивнул вверх, на заимку, — приказал следить. А как малец — ну ты, то есть, на реку пойдет, то одежду обыскать и камень на цепочке забрать. Дескать, это камень господина, фамильный, а он… ты, то есть, стащил и отдавать не хочет, — быстро говорил бродяга, я видел, что ему не терпится сорваться с места, и он давно припустил бы прочь, но боялся Волчка.
— Господин, говоришь, с усами? Усы-то какие были? Пышные, длинные?
— Не, тонкие такие и борода совсем жидкая, вот так, — и он провел линию по краю подбородка.
— Вот что, Макарка, если воровать не будешь, пойдем, накормлю тебя, — предложил ему.
— Бить точно не будете? А то приду, а там мужики дубьем начнут охаживать, — он смотрел на меня исподлобья, все еще ожидая подвоха. — Я так порой приду к дому, говорю, дайте бедному хлебушка, а на меня то собак спустят, то так, без собак побьют.
— Пошли, не бойся. Накормлю, точно, — махнул рукой и первым пошел вверх по склону.
Когда поднялись к дому, я едва ли не силой втащил его за калитку и, забежав на высокое крыльцо, заглянул в сени. Навстречу вышла Мария Федоровна.
— Кто это там, Федор? — спросила она, глядя на жмущегося к плетню бродягу. Тот вытянулся по стойке смирно и не сводил взгляда с Волчка, усевшегося напротив.
— Да так, Мария Федоровна, голодной человек, — ответил ей. — Куска хлеба не найдется? Желательно с салом?
— Конечно, Федя, — ответила она и вернулась в дом.
Вышла с солидным бутербродом в руках: кусок хлеба, поверх сало и луковица.
— Скажи ему, если работа нужна, пусть в теплицах помогает, едой точно будет обеспечен и денег немного заработает, — она сунула мне бутерброд и, услышав плачь Максимки, вернулась в дом.
Я отнес бутерброд моему новому знакомцу, тот сразу накинулся с жадностью человека, у которого долгое время не было во рту ни крошки. Постепенно оформилась мысль и я спросил Макарку:
— А если бы нашел камень, то как бы передал тому господину?
— А он место назначил, вон там, на выезде на тракт, там сосна приметная растет, так туда должен подойти, если найду что, — и откусил еще от бутерброда.
— Пошли, — сказал ему, открывая калитку.
— Куда? — промычал он с набитым ртом.
— К сосне, куда еще. Посмотреть хочу, кому я вдруг так интересен стал.
— А ты меня потом еще накормишь? — спросил бродяжка как-то совсем по-детски, доверчиво.
Закралось подозрение: дурачок? Вроде не похоже, но нормальным его точно назвать нельзя.
Возле приметной сосны никого не было. Но Волчок повел себя странно: он припал к земле и сорвался с места в заросли. Оттуда донеслось ржание и раздался выстрел.
Глава 17
Первой мыслью было: «Волчок»… Я кинулся следом. Вбежав в заросли, проскочил сквозь кустарник и вылетел на небольшую полянку.
Волчок, вцепившись в руку мужчины, стащил его с пролетки. Лошади шарахнулись в сторону. Заржали. Хорошо, привязаны к дереву, иначе бы понесли.
Мозг отмечал все в режиме «замедленной съемки». Револьвер вылетает из руки человека. Его тело под телом моего пса. Блеск лезвия в занесенной над серой шкурой руке. Я хватаю револьвер и нажимаю на курок. Выстрел. Рука безвольно падает. Нож летит в сторону. Я смотрю на превратившуюся в кровавое месиво руку человека.
Следующий «кадр»: я с револьвером в руках. Рычание Волчка. Следующий: из-за деревьев появляется следователь Курилов и несколько полицейских.
— Федя, Феденька, оттащи Волчка, пока он ему руку по локоть не отжевал. И револьвер отдай, сынок… разожми пальчики… разожми… — он говорил со мной, как с ребенком. Заглядывал мне в глаза и держал за руку, осторожно разжимая мои пальцы.
Подумал, что тем же тоном я недавно разговаривал с Макаркой. Макарка, будто услышав мои мысли, осторожно, бочком, выдвинулся из-за спины Курилова.
— Дяденька, я все сделал правильно? — спросил он, явно ожидая похвалы от следователя.
— Правильно, Макарка, молодец! — похвалил его Курилов и, пошарив другой рукой в кармане, сунул ему гривенник.
Макарка расцвел, так понимаю, не столько от монеты, сколько от добрых слов А на монетку даже не глянул:
— А я думал, хлеба дадите… — разочарованно протянул бродяжка.
— Хлебом тебя вон, Федор Владимирович, накормит, — кивнул в мою сторону Курилов, почему-то называя по имени-отчеству. — Федя, револьвер! — еще
