вечность в серых костюмах.
Врач резко подался вперед. В фиалковых глазах вспыхнул опасный, хищный огонь. Мужчина категорически отказывался заражаться этой обреченностью.
— Ты можешь сдаться и покорно ждать своего распятия, старик. Твое право, — чеканя каждое слово, произнес Змий. — А я не лягу на плаху добровольно. И если твои мифические боги хотят выпить моей крови, им придется очень сильно постараться, чтобы не подавиться.
Хирург резко поднялся, одернул пиджак и, не прощаясь, зашагал к выходу из пустого зала. Ему нужна была операционная. Место, где он всё еще оставался абсолютным богом и мог контролировать жизнь и смерть.
Резкий свет бестеневых ламп заливал операционный стол. Воздух звенел от монотонного писка кардиомонитора и влажного шипения аппарата ИВЛ. Рядовая резекция аневризмы брюшной аорты. Рутинная работа, которую Змиенко сегодня милостиво перепоручил ординатору, оставив за собой лишь роль первого ассистента.
Петров заметно нервничал. Очки молодого врача то и дело сползали на потный нос. Парень аккуратно орудовал диссектором, миллиметр за миллиметром выделяя склерозированный сосуд из окружающих тканей.
— Осторожнее с поясничными ветвями, — спокойно, чуть лениво произнес баритон. Блондин стоял напротив, внимательно наблюдая за каждым микродвижением ученика. — Стенка рыхлая, как мокрый картон. Не тяни на себя.
Но предупреждение опоздало на долю секунды.
Рука ординатора едва заметно дрогнула. Металлический кончик инструмента неудачно зацепил истонченную, воспаленную стенку сосуда. Раздался тихий, почти влажный хруст. В следующую секунду операционное поле мгновенно залило упругой, пульсирующей струей темно-вишневой крови.
Аневризма дала разрыв.
— Давление падает! Девяносто на шестьдесят… Семьдесят на сорок! — резко крикнул анестезиолог, судорожно выкручивая вентили капельниц на максимум. Монитор истерично, надрывно запищал, фиксируя стремительную кровопотерю.
Петров оцепенел. Ординатор в диком ужасе смотрел, как багровая лужа затапливает брюшную полость, скрывая под собой все анатомические ориентиры. Парень просто замер с диссектором в руках, парализованный страхом неминуемой смерти пациента.
Ал не стал тратить время на крики.
Доктор жестко, одним ударом плеча отшвырнул ученика от стола. Змиенко шагнул на его место, мгновенно перехватывая контроль. Холодный, расчетливый разум гения отключил все эмоции, оставив лишь голую механику спасения.
— Аспиратор на максимум. Живо! — стальной голос хирурга перекрыл панику в операционной. — Нина, зажим Дебейки. Самый большой. И готовьте пролен, четыре нули.
Кровь хлестала с такой чудовищной силой, что отсос не справлялся. Змий действовал вслепую. Мужчина решительно погрузил руки по самые запястья в горячую, скользкую багровую жижу. Длинные, чуткие пальцы нащупали пульсирующий разрыв сквозь плотную ткань. Блондин намертво пережал аорту выше места разрыва, останавливая смертельный поток, а второй рукой виртуозно, на одних тактильных рефлексах наложил мощный сосудистый зажим.
Фонтан иссяк.
— Отмывайте поле. Физраствор, — ровно скомандовал врач. Грудь его тяжело вздымалась, но движения были безупречно точными.
Когда Нина осушила рану, открылась страшная картина — рваная, лоскутная дыра в главном сосуде. Обычный человек на этом столе был бы уже мертв. Но за операционным полем стоял тот, кто привык спорить с самой смертью.
— Атравматику, — Змиенко протянул руку, не отрывая тяжелого взгляда от раны.
Игла замелькала с нечеловеческой скоростью. Ал шил непрерывным обвивным швом, ювелирно стягивая расползающиеся, рыхлые края аорты. Каждый стежок был идеальным, математически выверенным. Доктор не просто штопал сосуд — он доказывал самому себе и всей этой серой номенклатурной системе, что жизнь всё еще находится в его абсолютной, безраздельной власти.
— Снимаю зажим, — хирург плавно разжал металлические бранши. Кровь устремилась по восстановленному руслу. — Сухо. Давление?
— Растет… Сто десять на семьдесят. Стабилизируется, — анестезиолог шумно выдохнул и вытер пот со лба. — Вытащили, Альфонсо Исаевич.
Змиенко отступил от стола. Белоснежный халат был безнадежно испорчен чужой кровью. Врач перевел ледяной, уничтожающий взгляд фиалковых глаз на трясущегося в углу Петрова.
— Если вы еще раз впадете в ступор за моим операционным столом, я лично добьюсь, чтобы вас отправили фельдшером в самую глухую деревню Сибири. Зашивайте. И чтобы ни одной ошибки при послойном закрытии.
Адреналин обжигал вены. Ощущение абсолютного триумфа опьяняло лучше любого элитного коньяка. Змий снова был на вершине своего Олимпа, и никакие бессмертные кураторы в идеальных костюмах не могли отнять у него этот спасительный огонь.
Тяжелый диск шифровального аппарата на столе Виктора совершил последний оборот, выплюнув узкую полоску перфорированной бумаги.
Крид аккуратно оторвал ленту. Донесение из Вашингтона. Резидентура докладывала об успешном внедрении нужных людей в закрытые военные лаборатории за океаном. Холодная война для всего остального человечества была вопросом выживания, ежедневным страхом перед ядерным пеплом. Для начальника двадцать восьмого отдела она представляла собой лишь удобную ширму.
Какая разница, какого цвета флаг развевается над правительственным зданием, если нити управления передовыми разработками по обе стороны железного занавеса сходятся в его руках? Сегодня он утвердил бюджет на кибернетику в Москве, а завтра одним звонком по закрытой линии направит развитие нейротоксинов в Европе. Государства рождались и умирали, а он просто продолжал свою бесконечную партию.
Блондин поднес бензиновую зажигалку к краю шифровки. Желтый язычок пламени жадно слизнул бумагу. Виктор не убрал пальцы, позволяя огню облизать кожу. Подушечки почернели, запахло паленым, но тут же, прямо на глазах, ткани стянулись и разгладились, не оставив даже бледного следа от ожога.
Куратор стряхнул серый пепел в массивную пепельницу и придвинул к себе пухлую картонную папку.
Внутри лежала жизнь Альфонсо Змиенко, препарированная и разложенная на составляющие.
Виктор неторопливо извлек черно-белые снимки, сделанные скрытой камерой топтунов, и веером раскинул их на полированной столешнице из карельской березы. Сквозь золотистую оправу очков-авиаторов льдисто-голубые глаза скользили по чужим судьбам.
Первая фотография. Виктория. Зеленоглазая красавица из министерской приемной. Крид холодно усмехнулся. Девушка играла с огнем, деля постель с увядающим дипломатом и одновременно отдаваясь его горячему, властному сыну. Прекрасный, податливый материал. Отличный рычаг давления, густо замешанный на липком страхе и статье за государственную измену.
Второе фото. Валерия. Рыжеволосая балерина. На зернистом снимке она смеялась, запрокинув голову у служебного входа в театр, а хирург собственнически и жестко прижимал ее к себе. Чистая, неприкрытая эмоция. Якорь, который все еще удерживает заносчивого врача в мире нормальных людей и не дает ему окончательно сорваться с цепи.
Мужчина откинулся на спинку кожаного кресла. Идеально пошитый костюм-тройка ничуть не стеснял плавных, выверенных движений старого аристократа.
Доктор считал себя богом. Победителем, который навязал системе свои правила прямо за операционным столом. Но с высоты прожитых эпох Крид видел лишь невероятно талантливого, заигравшегося мальчишку. И этот заносчивый мальчишка был ему нужен. Его беспринципность, его первобытная страсть
