твоим мужем, и с твоим сыном и… Да со всеми вами.
— А что наша земля? — Она вскинула глаза.
— Этот город строили мы, еще когда мой предок Иван Четвертый, Грозный, Великий был юным. Моложе меня он был тогда. Это… — Я усмехнулся, смотря ей прямо в глаза. — Это не ваша земля.
Повисла тишина. Ева смотрела в стол, тяжело дышала. Скорее всего по щекам ее сейчас лились слезы, но я не видел их.
— Господь милостивый, за что мне такие испытания.
— Это не важно. Важен факт твоего решения. Ты может погубить сына, мужа и еще сотни шляхтичей, а можешь спасти их. Пиши письма, моли мужа. А еще… Еще напиши отцу.
— Мне… Мне надо все обдумать. — Простонала она.
— Приходи завтра. Ян Сапега будет здесь к обеду. Пусть твоя Анна споет нам двоим и моим людям. — Улыбнулся ей по — доброму. — Споет и мы примем решение.
Она уперла голову в руки.
— Я могу обещать тебе, что… Что тебе ничего не будет грозить. Ты не интересна мне и твоя жизнь для меня особо ничего не значит. Но… — Я пожал плечами. — Жизнь твоего сына зависит от твоего решения. Он шляхтич. И он мой пленник и заложник. Если Гонсевский восстанет против моих союзников, мне придется сделать то, что нужно.
Я не хотел шантажировать ее. Но политика дело темное. На самом деле, я бы не причинил парню вреда. Лично. Завтра собирался отдать его младшему Сапеге, пускай они сами решают, что да как. Я помог захватить ценного пленника, но то что с ним делать для пользы или во вред Речи Посполитой, решать не мне.
Но письма Пацам, дело отличное. А женщина, которой грозит потерять свое чадо, готова пойти на многое.
— Господь… — Она уставилась на меня. — А я-то… глупая женщина… Я-то думала, что…
Я понизил голос, проговорил так тихо, чтобы могла слышать только она и, возможно Яков, сидевший подле в полном удалении от наших переговоров.
— Мнишек не удалось то, что хотела сделать ты. Так что… Не кори себя. Но. — Она вскинулась и что-то хотела произнести, но я не дал. — Но! — Выдал громко. — Ева, мы нашли с ней общий язык и она. Уверен. Она будет счастлива.
— Я… Мне… — Спина ее начала подрагивать. — Мне…
— Тебе надо подумать. Мои люди сопроводят тебя и не дадут сделать глупостей. Также они защитят тебя и твоих слуг от любой попытки причинить вред со стороны местного населения.
— Чертовы… — Дальше вновь она зашипела проклятия. — А ведь я верила им…
Повисла тишина. Спустя несколько долгих мгновений Ева не поднимая головы проговорила, хотя слова ее больше напоминали стон:
— Я могу идти?
— И ты, и Анна и этот твой… Паж.
Она поднялась, покачиваясь двинулась к выходу.
— Ева, ты жива. И твой сын тоже. Прими верное решение и все вы будете живы и здоровы. — Проговорил я ей вслед.
Бледная, она поклонилась мне уже от выхода. Никаких реверансов и жеманств. Полный боли угнетенного человека поклон. Махнула рукой пажу, взглянула на девчушку.
— Идем, Анна.
Та сидела, смотрела на нее, моргала.
Я вполне понимал ее чувства. Тетка хотела подложить девушку под меня. Разменять на сына. Убедила, уговорила. Чем? Шантажом, давлением? Да какая мне в целом разница. Но признаюсь, девчушку стало жалко. Она такая же русская. Эти шляхтичи восточные они, считай, такие же как мы, только за годы все больше и больше от Речи Посполитой им примешивалось. А так братья считай. И такое отношение к родственнице… Я понимал, спасти ребенка для женщины, это самое важное. Но чтобы вот так взять и отдать девчонку.
— Идем! — Голос Евы сорвался.
Анна глянула на меня, поднялась, поклонилась, шмыгнула носом и, кутаясь в плащ, согнувшись неловко, засеменила за тетушкой. Паж расшаркавшись, двинулся следом.
Вот и все. Можно отдыхать.
— Мать честная, господарь. Что за… Как ты ее… — Яков закашлялся. Причем на этот раз больше из-за того, что слов не находил. — Какая…
— Да, друг мой и собрат. — Вздохнул, усмехнулся. — Вот так вот все и происходит.
Телохранители мои тоже были несколько удивлены. Я же с Мнишек общался тет-а-тет и нашего разговора не слышал никто. Только Войский часть его застал. Но уже такую, весьма невинную. А там, где пылали страсти, мы были наедине.
Дальше была банька, натопленная Иваном. Утомленный, но вполне довольный проделанной работой, я завалился спать.
Надежда была на то, что все пройдет тихо. Кто мог нарушить мой покой, когда вокруг несколько тысяч моих людей.
И выспаться мне удалось.
А наутро я, выйдя на крыльцо, чтобы привести себя в порядок и принять утренние водные процедуры, приметил фигуру ксендза, стоявшего на коленях на самой низкой ступеньке. Охрана моя на него как-то особо внимания не обращала. Видимо разговор они с этим святым человеком имели несколько раньше. Все же встал я не с первыми петухами. Сапегу все равно ждать, а дела почти все порешал еще вчера до ночи.
— Это чего? — Спросил я у постового.
— Государь. — Боец вытянулся по струнке. — Пришел с зарей, к тебе хотел. Ну… Мы не пустили, но гнать не стали. Хоть и не наш, но… Человек ученый, священник. Не батюшка, конечно, но…
— И давно стоит? Все время так?
— Да почти сразу.
— Ксендз. — Проговорил я громче.
Тот, казалось, выпал из ступора.
— Государь. — Он перекрестился. — Я от… от совета нашего, всего Велижа.
Латинянин начал подниматься, но ноги подвели. Все же на коленях стоять несколько часов, это тебе не просто так. Без последствий такое не проходит. Покачнулся, оперся о парапет, засопел. Лицо исказила гримаса боли и раздражения. Так ударить в грязь лицом перед важным человеком. Негоже. Но вышло, как вышло.
— Чего решили?
— Решили… Мы… Утром часть собралась, кто… Кто под Москву идти не хочет. Как ты сказал. Ждут дозволения твоего, чтобы уйти…
— Много? — Перебил его я.
Ксендз более-менее выпрямился, хотя ноги держали плохо и он покачивался. Начал перечислять. Выходило порядка сорока семей. По моим прикидкам это меньше пятой части. Устрой я пожар и грабеж, город потерял бы больше. Так что для военного времени вполне нормально.
Я задал пару вопросов относительно того, кто же уходит. Получалось, что две весьма зажиточные семьи, у которых имелись активы в иных городах. Им было проще переехать, чем переориентировать дела. А остальные те, кому особо терять — то нечего.
— Что говорят люди?
Он немного удивился вопросу, но ответил в целом ожидаемо:
— Благодарны что не пожег ты нас, государь московский. Сожалеют что теперь мы под Москвой
