Ну что, коллега? — повернулся я к нему. — Как ощущения от первого рабочего дня в розыске?
Игумнов, пожав плечами, усмехнулся.
— Скажем так, это не совсем то, чему меня учили на истфаке. И даже не совсем то, что я представлял, глядя фильмы про советскую милицию, и когда устраивался! — исподлобья окинул он меня каким-то непонятным взглядом.
— А ты не смотри советские фильмы про милицию, — посоветовал я. — И газет советских не читай! По крайней мере, перед приёмом пищи, а, главное, перед интимной близостью с женщинами! Ты лучше «Крокодил» читай или «Мурзилку». Там хоть какая-то правда жизни есть и на раннюю импотенцию они так пагубно, как «Правда», не влияют. Или, на худой конец, нашего брата, точнее сказать, наших братьев читай! Вайнеров. У них, по крайней мере, в книжках приторного сиропа нет. Про отличников советской милиции. А какая-то жизненная реальность хоть иногда, но присутствует!
Игумнов кивнул, но по его лицу было видно, что он всё ещё переваривает события этих двух дней. Это ничего, привыкнет. Не юный пионер и, тем более, не крымская девочка в розовом сарафане.
Из кабинета выглянул Колычев и распорядился, чтобы Антон вернулся в кабинет и посторожил задержанного. А сам следователь вышел ко мне в коридор.
— Всё, подписал ваш Мурзин свои показания. — ожег он меня нехорошим прокурорским взглядом. — Эх, снять бы с тебя штаны, Корнеев, и ремнём! Или в соседнюю камеру с этим Мурзиным! — зло скривился он, видимо начисто забыв, что сам только что совершил святотатство, — Была бы у меня сейчас потерпевшая, я бы его уже через час на тюрьму отправил! И в строгом соответствии с законом! Устранил бы противоречия, если бы они оказались, получил бы у прокурора санкцию и порядок!
Я стоял, слушал и молчал. Поступая мудро и в соответствии с главным законом жизни. Из которого следует, что со старшими без особой нужды умные люди не спорят. А, если уж случилось так, что обосрался, то стой тогда и молчи!
Не дождавшись от меня попыток оправдаться, товарищ Колычев раздраженно вздохнул и перешел к делу.
— Но завтра, Корнеев, вы мне понадобитесь! Тем более, что вы сами изъявили желание! Так что с утра жду вас с планом розыскных мероприятий по автобусу и по водителю. Будьте к девяти и без опозданий! И вот, что… — он понизил голос, — Я сейчас позвоню вашему начальнику и объясню ситуацию. Чтобы он вас и вашего товарища закрепил за мной! В проект приказа я ваши фамилии внесу.
Я искренне поблагодарил следователя. Обещанный им звонок мог существенно смягчить и обуздать гнев Тютюнника. Но всё равно, думаю, что без животворящей выволочки не обойдётся. Чудес не бывает и майор обязательно узнает, что мы с Антоном проявили недопустимую махновщину. Вернее, я проявил. И потому воспримет нашу, мою, то есть, выходку, как личную обиду. А личных обид начальники уголовного розыска никогда и никому не прощают. Не только своим подчинённым, но даже младенцам и повторно беременным женщинам. Как дикие янычары. Чьим потомком впоследствии так неосмотрительно оказался Остап-Сулейман-Берта-Мария-Бендер-бей…
До Нефтегорска, к мадам Пшалговской я летел словно на крыльях. Пусть, не любви, но всё же непреодолимого желания обладать этой красивой и столь необходимой следствию потерпевшей. Потом так же стремительно и не обращая внимания на дорожные знаки, и ограничения, мы с ней добирались до городской прокуратуры областного центра.
Советник юстиции Колычев оказался прав. Моя накачка, которой я подверг Ирину Михайловну, лишней не оказалась. Заявление она написала без дополнительных уговоров следователя. И допросилась так, как требовалось. Настолько хорошо, что очной ставки с Мурзиным не потребовалось.
Далее всё происходило рутинно и неспешно. Товарищ Колычев затребовал из Октябрьского РОВД конвой для доставки таксиста в СИЗО, а я, выполняя своё обещание, повёз окончательно обессиленную Ирину Михайловну домой.
Домой я вернулся уже затемно. Ночью мне снились автобусы. Красные, белые, они кружились в каком-то странном хороводе, а за рулём каждого сидел человек с узкими плечами и с непропорционально большой головой Дмитрия Алкогольевича. Не веря своим глазам, я пытался подробнее разглядеть черты его лица. Но оно расплывалось, как в тумане. Потом всё исчезло до самого утреннего звонка будильника в комнате Паны и Лизы.
Глава 18
Утром я проснулся с таким ощущением, будто и не спал вовсе. А всю ночь, как самый молодой и самый виноватый дежурный по автопарку, принимал и выпускал красно-белые междугородние ЛАЗы. Они мне и снились. Один за другим, как на параде советского автобусостроения. И в каждом за рулём сидел какой-то один и тот же хрен. С большой желтой головой и узкими плечами. Только лица у него не было. Вместо лица — серая размытая клякса. Как, если бы художник, уже почти дорисовав портрет, в последний момент провёл по нему мокрой тряпкой. Оттого и проснулся я злой, словно участковый, у которого на опорном пункте прорвало канализацию во время приёма граждан.
Однако злость злостью, а вставать всё равно пришлось. Будильник в комнате Паны и Лизы отзвенел свои мерзкие трели и в квартире зашевелилась утренняя жизнь. Поворочавшись ещё с минуту, я понял, что валяться дальше бессмысленно. Тем более, что сегодня меня к одиннадцати часам в своём кабинете городской прокуратуры будет ждать товарищ Колычев. С планом розыскных мероприятий, которые я ему пообещал предоставить. А до этого мне ещё предстоит пережить встречу с моим новым непосредственным начальством в лице майора Тютюнника. И еще непонятно, какая из этих двух встреч для меня будет более волнительной.
Старший следователь прокуратуры, при всём своём служебном высокомерии, человек хотя бы логичный. С ним как-то можно разговаривать через результат. А вот майор Тютюнник, хоть и тоже далеко не дурак, но кроме результата имел ещё и очень специфический характер. Причём характер не сахарный, а тот самый, который барственно-советский. И к тому же замешанный на оскорбленном его самолюбии. Мною. А так же на извечно актуальном проценте раскрываемости и на праве лично решать, кто у него в розыске есть герой, а кто есть бесполезная скотина. Склонная к самостийному корнеевскому волюнтаризму.
Пана, увидев меня в трусах и на кухне, посмотрела без одобрения. А еще так, будто заранее была уверена, что я сейчас проглочу чай насухую и даже не жуя заварку. Потом всухомятку закину в себя два бутерброда и отбуду в свой, богом проклятый, райотдел. И сделаю это прежде, чем она успеет
