начать утреннюю идеологическую дискуссию о нравственном облике советской милиции. Которая дожила до двадцати трёх лет, а всё никак не может определиться и разобраться со своими женщинами. Впрочем, затевать неудобный для меня разговор она не стала. Только пододвинула мне кружку с парящим чаем и, заметив моё хмурое лицо, спросила:
— У нас в институте говорят, что в городе страшные дела творятся? Скажи, Серёжа, это правда? Опять какие-то там твои трупы?
— Пока ещё не мои, — буркнул я, намазывая хлеб маслом. — Пока ещё городские. И почему опять⁈ — оскорбился я, вспомнив о гаражном подвале с упокоенным мной военным бандформированием, — Хотя да, есть такая неприятная вероятность, что очень скоро они станут и моими тоже.
— Ты бы ел медленнее, — сочувственно глядя на меня, вздохнула она. — У тебя вид такой, как будто тебя уже кто-то бешеный укусил.
— Укусил, — честно признался я, не опускаясь до отрицаний очевидного. — Причём ещё вчера. И не кто-нибудь, а служебная инициатива. Собственная.
Пана неодобрительно покачала головой, но видя, что я спешу всерьёз, дальше тему развивать не стала. И, видимо, за последние месяцы она уже кое-что уразумела. Например, что в некоторых случаях советовать мне что-либо так же полезно, как убеждать паровоз не дымить. Я выпил поданный ею чай, поблагодарил за заботу и пошел одеваться. Потом подхватил папку, в которой кроме обязательного набора бланков лежал еще и мой, ещё вчера вечером наскоро набросанный черновик плана. И, не поминая господа бога всуе, отбыл к месту служения советскому правохранению.
В Октябрьский РОВД сегодня я приехал пораньше. Движимый не трудовым энтузиазмом, боже упаси, а из сугубо шкурного расчета и инстинкта самосохранения. Хотелось до общей утренней суеты увидеть кого-нибудь из своих. Дабы сориентироваться и понять степень душевных разрушений начальства, которые произвёл вчерашний звонок Колычева. В чувствительной и ранимой психике Тютюнника. Ну и вообще подготовиться морально. Поскольку идти к начальнику уголовного розыска неподготовленным — это всё равно, что маршировать босиком и без штагов. Особливо, если через строй злобствующих разведёнок. Которым только что раздали корзины с обломками кирпичей и указали на тебя, как на злостного и потомственного неплательщика алиментов.
В кабинете, ранее который на паях делили Гриненко и Гусаров, а теперь еще и мы с Игумновым, было пусто. Пахло вчерашним выкуренным табаком и пыльной бумагой. И тем особым милицейским духом, в котором неуловимо присутствуют одеколон «Полёт», сигареты «Ту-134» и пережёванное начальственным аппаратом человеческое самолюбие. За боковиной моего стола сиротливо, но вызывающе тускло блестели три пустые бутылки «Столичной». Аккуратно, стараясь не звенеть, я завернул их по одной в газету с обманчивым названием «Правда». И засунув в нижний ящик стола, уселся на свой стул. Достал чистый лист и принялся приводить в систему всё то, что вчера крутилось в голове. Вперемешку с Нефтегорском, Пшалговской, Мурзиным, лесом и автобусами.
Задача вырисовывалась масштабной. Почти неприлично огромной для полутора оперов и одной прокурорской мечты о скором раскрытии висяка. Автотранспортные предприятия области, имеющие в своём автопарке ЛАЗы и маршруты, проходящие через наш автовокзал. Путевые листы. Водители, подходящие по возрасту и, желательно, по приметам. Далее старые нераскрытые дела сексуальной направленности по детям и подросткам. Затем лесной массив. Потом снова таксисты. И так далее, и тому подобное…
Я как раз дошёл до второго пункта, когда дверь отворилась и в кабинет вошёл Игумнов. Вид у него был такой, словно он не из дому приехал, а добросовестно отбывал ночную повинность в борделе для нижних чинов. Впрочем, какие еще могут быть бордели в нынешние времена, если секс в стране официально отсутствует… Серый, небритый, с глазами советского преподавателя истории на кафедре «История КПСС». Которому без предупреждения показали настоящую, не отредактированную никем родословную Мозеса Мордехая Леви. В широких коммунистических кругах горделиво именуемого Карлом Марксом. А еще продемонстрировали с моей помощью истинную изнанку советского правопорядка.
— Доброе утро, старшой! — поприветствовал я Антона Евгеньевича. — Ты чего такой смурной, будто тебе ночью приснилась мировая революция? И лично Троцкий с ледорубом в руках и в женском исподнем?
— Ты не поверишь, Корнеев, мне снился ты, — мрачно ответил он, кладя на стол папку,похожую на мою. — Ты и товарищ Тютюнник. Причём ты всё время что-то ему объяснял, а орал он почему-то на меня!
— Это не сон, дружище, это предвидение грядущего! Орального и неизбежного… — утешил я его, стараясь не думать о двусмысленности фразы. — Милость божья. Ты ей отмечен и ровно потому мы с тобой живы, и пока еще на свободе. Иначе бы совсем беда была бы…
Игумнов не улыбнулся. Только снял свой модный болоньевый плащ, примостил его на вешалку и сел рядом.
— Гриненко сейчас внизу встретил, он там с мужиками курит, — сосредоточенно глядя перед собой в одну точку, сообщил он. — В общем, Стас просил передать, если ты уже здесь, то сидеть нам на месте смирно и готовиться к сеансу однополой любви. Он, правда, это по-другому назвал, но смысл тот же. Сказал, что Тютюнник со вчерашнего вечера на нас сильно злой. Ему, как мне дали знать, после нашего отъезда из прокуратуры Колычев вчера звонил. Потом ещё из городской уголовки кто-то. А уже после всего этого и Стас тоже имел с ним тяжёлый разговор.
— Не бери в голову, Стас имеет тяжёлые разговоры с ним уже не первый год! — философски заметил я. — Неприятно, конечно, но ничего, он привычный.
— Он так не считает, — неодобрительно глянув на меня, сухо возразил Антон на мою черствость.
— Потому и живёт слишком нервно, — пожал я плечами. — Но зато в хорошей квартире…
Мы помолчали. Я тем временем дописал ещё несколько строк. Потом перечитал написанное и вдруг почувствовал, что тревога, с которой я сюда ехал, уже не давит. А только неприятно поскрипывает своими старческими суставами где-то на заднем плане. Это был хороший признак. Значит, голова моя включилась и сработал старый служебный инстинкт. Если тебя тебя сейчас будут бить, то в этом случае лучше заранее предусмотреть все болевые точки и эрогенные зоны на своём теле. И разложить понимание данного процесса в своей голове системно. В первую очередь те причины и поводы, по которым тебя будут тиранить. А так же, что и чем ты сможешь на это паскудство ответить.
Долго сидеть в неизвестности нам, разумеется, не дали. Минут через десять в кабинет зашел мой друган Гриненко.
