Владимир Васильевич, уже с завтрашнего утра мы с Игумновым со всем своим старанием начнём прочёсывать пассажирские автопредприятия! Ну, это, конечно, в том случае, если вы нас с ним в свою группу протащите… — как верный Джульбарс старшине Карацупе, преданно заглянул я в глаза товарищу Колычеву.
— Начнём с нашего города, а потом соседние и все остальные в округе отработаем! — не дождавшись возражений, уже более уверенно продолжил я выдавать щедрые оперские векселя, — Приметы злодея, какие-никакие, но у нас теперь есть. Да и расписание автобусов, в том числе того, на котором он уехал, тоже, слава богу, имеется. Еще раз повторюсь, Владимир Васильевич, здесь есть с чем работать! Вы не сомневайтесь, найдём мы вам этого упыря!
Бодро завершив свой монолог и постаравшись сгладить проявленную бестактность заискивающей, и полной уважения улыбкой, я скромно умолк. Снова прикидывая варианты собственного поведения относительно того, каковой сейчас будет ответка прокурорского. На мой нахальный, но вполне себе обоснованный экспромт. Здравым смыслом и суровой реальностью обоснованный. Сумеет ли Владимир Васильевич смирить свою независимую процессуальную гордыню? Или же, наоборот, после моих речей, выданных в менторской тональности, он расстроится и возмущенно завизжит? На манер ржавой и не смазанной пилорамы.
Но нет, не завизжал, как резаный, младший советник! Мадам милицейская фортуна мне опять улыбнулась. Во все три ряда своих акульих зубов. В который уже раз судьба-злодейка выказала мне своё материнское благоволение и послала навстречу вменяемого человека в прокурорских петлицах.
По всему выходило, что старший следователь Колычев не только имел привычку руководствоваться трезвым умом и мудрым здравомыслием. Но был к тому же не чужд высокому профессионализму. Поэтому и превзошел все мои самые оптимистичные ожидания. В ответ на мою почти аррогантную тираду он, как я справедливо опасался, ничуть не осерчал. И праведным гневом в мой адрес, аки дракон, не пыхнул. Напротив, вместо того, чтобы раздраженно выпнуть меня за порог своего кабинета с требованием срочно доставить ему потерпевшую, следак молча откинулся на спинку своего стула. Спокойно и глубоко призадумавшись. Мало того, впервые, за вчерашний вечер и за день сегодняшний советник юстиции взглянул на меня с некоторым уважением. Во всяком случае, мне так привиделось. И, как мне думается, в этой оценке его многозначительной паузы я не сильно ошибся.
— Я вот, что думаю, Корнеев! — Колычев отодвинул манжету своей форменной рубашки на левом рукаве и мельком глянул на часы, — Поскольку твоими стараниями у нас всё пошло через жопу, -неожиданно пронзил он меня злым взглядом, — То давай-ка ты всё же поприсутствуешь на его допросе! — кивнул он на таксиста, как на неодушевлённый предмет, — Я думаю, что с потерпевшей до семнадцати часов ты уложишься! Время на это еще есть, тут не так уж и далеко!
Метаморфоза оказалась слишком стремительной и причинно-следственную связь мой мозг отследить не успел. Я уставился на старшего следователя Колычева с искренним и вопросительным недоумением. Скрывать которое даже не стал пытаться.
— Это я к тому, чтобы, когда ты её заведёшь в этот кабинет, она никаких фортелей мне тут не выкинула! Ты понял меня, Корнеев⁈ — цинично, безо всякого прокурорского кокетства и ничуть не стесняясь присутствия клиента, потребовал младший советник юстиции.
— Так что я его сейчас буду допрашивать, а ты сиди и внимательно слушай! — ледяным голосом выдавал мне своё решение младший советник юстиции.
Эвон, как! — мысленно усмехнулся я прагматичному цинизму процессуально независимого лица из надзирающего за соблюдением закона органа. — Истинно прав товарищ Колычев в своём не политкорректном утверждении, что всё у нас в этом деле с самого начала пошло через жопу. То, что он это обстоятельство узрел и озвучил, это не фокус и не событие. Событие, это то, что он не только внял моим нахальным камланиям, но и принял правила игры. Нет, не мои правила, а суровой жизненной действительности. И с какой стороны на это не посмотри, оно дорогого стоит. Теперь мы с ним уже точно в одной лодке и без лишних собак! И он это только что признал. Вслух признал! Стало быть, нестандартные слова, которые я для него нашел в своём многоопытном разуме, оказались теми самыми. Н-да…
— Понял вас, Владимир Васильевич! — ни на микрон не притворяясь никем и ничем, честно ответил я прокурорскому дядьке. Оценив его поступок и произнесённые вслух слова. — Душевно благодарю за доверие! — учтиво, но неожиданно для себя самого используя лексику из бандитских девяностых, ответил я.
Не мягчея лицом, следак мне удовлетворённо кивнул. А так ничего не понявший Мурзин, нимало не догоняя сути нашей полемики, но своим упыриным хребтом чувствуя её судьбоносность для себя, испуганно заморгал.
— Вот и чудненько! — кивнул Колычев, положив на стол лист с признанкой таксиста, которую я отдал ему перед тем, как выйти в коридор. — Тогда, гражданин Мурзин, начнём с вашего чистосердечного признания по факту изнасилования и разбойного нападения на гражданку Пшалговскую Ирину Михайловну! — придвинул он к себе бланки постановления на возбуждение уголовного дела и протокола допроса. — Осмотр места преступления где? Изъятое где? — строго зыркнул на меня прокурорский следак. Я молча полез в портфель.
Мурзин начал рассказывать. Говорил он сбивчиво, путался в мелочах и во времени. Но Колычев, сверяясь с моими записями и его «чистухой», где все было разложено по полочкам, терпеливо направлял его наводящими вопросами. Методично возвращал к хронологии, заставлял вспоминать мелочи. Я сидел в сторонке, слушал и не ленился делать для себя пометки. Игумнов стоял у двери молчаливым истуканом, стараясь не отсвечивать.
Картина вырисовывалась такая. Мурзин, оставив свою «Волгу» на стоянке, отправился в лес по той же причине, что и многие. То есть, по нужде. Туалет, с его слов, на автовокзале был закрыт, а уличный — в таком состоянии, что, по выражению Мурзина, «туда и бомжи заходить боятся». В лесу он выбрал укромное место и даже расстегнул штаны, но не успел… Поскольку увидел приближающуюся к кусту, за которым он стоял, очень красивую женщину. Как потом оказалось, потерпевшую Пшалговскую Ирину Михайловну. Та, судя по всему, тоже искала уединения с природой. И тут у Мурзина, по его собственным словам, «помутнение какое-то случилось».
— Красивая она очень! — не покривив против истины, мрачно пояснил он следователю, глядя в пол. — Я таких раньше никогда не видел. Только на журнальных обложках про кино. А тут эта баба! Живая! Как артистка! С голой жопой
