поводу её приезда в Октябрьский РОВД и составления портрета Берика, я немного не рассчитал со временем. Поскольку и предположить не мог, что её подлого обидчика отловлю уже сегодня. Знать бы обо всём заранее, я бы тогда из Нефтегорска сегодня нипочем без неё не уехал! Не знаю как, при помощи кнута в виде наручников или пряника в виде посулов жениться, но непременно уволок бы её из НГДУ. И привёз бы её с собой. И было бы тогда всем нам счастье! Здесь, очень большое и прямо сейчас! Всем, кроме Мурзина, разумеется…
— На этот счет вы не беспокойтесь, Владимир Васильевич, потерпевшую я вам через два часа доставлю! Вот сюда! В этот самый кабинет! — до невозможности уверенным голосом произнёс я извечную оперскую клятву. Выдаваемую время от времени различным следакам любого пошиба. Относительно неминуемой и скорой доставки потерпевших, и свидетелей. — Вы не волнуйтесь на этот счет и начинайте пока с Мурзиным работать! А я прямо сейчас за гражданкой Пшалговской отправлюсь! Обещаю, два часа, не больше!
Я смотрел в глаза товарища Колычева прямо, честно и очень уверенно. Как и следует делать в подобных случаях. Прекрасно понимая, что он сейчас обо мне думает. По крайней мере, догадываясь о его мыслях. О себе лично и обо всём уголовном розыске в общем, и целом. И ничего хорошего это ясное понимание, и эти смутные догадки мне не рисовали.
Колычев докурил папиросу и тщательно затушил её в пепельнице. Потом встал, подошёл к окну, постоял там, глядя на серую осеннюю улицу. Наконец повернулся ко мне.
— Ладно, черт с тобой, Корнеев. Уговорил. Давайте вашего Мурзина. И признание его тоже сюда давайте! Будем работать. Но, чтобы к семнадцати часам ты вместе с этой вашей Пшалговской стояли передо мной! — впился в меня своими прокурорскими зерцалами младший советник юстиции Колычев. — И не дай бог, тебе меня перед прокурором подставить, ты понял меня, Корнеев⁈
Я мысленно выдохнул. И горячо заверил старшего следователя горпрокуратуры в том, что понял всё и очень хорошо. Итак, полдела сделано. Теперь главное — это не спугнуть оперскую удачу. Эту бессовестно капризную и чересчур ветреную стерву… Затем я извлёк из портфеля мурзинский опус и протянул следователю. Тот внимательно с ним ознакомился и, подняв на меня толстые окуляры, насмешливо хмыкнул.
— Надо же! Пишет он коряво, как первоклассник из вспомогательной школы, но излагает так, будто юридический факультет с отличием окончил! Интересно, кто это ему с формулировками помогал, а, Корнеев? Скажи мне, у тебя все подозреваемые так квалифицированно сознаются?
Сочтя данный вопрос прокурорского работника, если не провокационным, то уж точно, риторическим, оправдываться я не стал. Лишь сухо заметив советнику, что всё написанное Мурзиным на его листке с признанием, изложено им собственноручно.
— Ну-ну… — скептически поджав губы, в ответ на мою сентенцию недоверчиво покивал головой прокурорский следак, — Бумажка хорошая, спора нет. Но только лишь бы он потом на суде от своих показаний в отказ не пошел! Ох, смотри мне, Корнеев!
— Спасибо за доверие, Владимир Васильевич! — решив смиренной вежливостью ответить на недоверие, но воздержавшись от щелчка каблуками, поблагодарил я Колычева, — Даже не сомневайтесь, злодей вину свою осознал, в содеянном раскаялся и уже ни от чего не откажется! Облегчит перед вами свою черную душу под протокол и с чистой совестью, аки голубь на тюрьму поедет!
С этими словами я вышел в коридор, где Игумнов терпеливо стоял рядом с понурым Мурзиным. Надо сказать, что старший опер с непривычки выглядел несколько растерянным. Всё-таки вокруг стены прокуратуры, старший следователь в почти черном траурном мундире и с майорскими звёздами в петлицах. И плюсом ко всему еще строгий, и подчеркнуто официальный тон товарища Колычева. Всё это, видимо, сильно отличалось от привычной и милой сердцу Игумнова атмосферы. Которой он прежде так вольно дышал на кафедре «Истории КПСС».
— Заводи клиента! — коротко бросил я Антону. — Товарищ старший следователь готов принять его признание. Да, и вот что еще! Ты останешься здесь, а я пока по-быстрому сгоняю обратно в Нефтегорск. Привезу Ирину Михайловну. Будем окончательно закреплять клиента!
Мы ввели опасливо зыркавшего по сторонам Мурзина в кабинет. Колычев сидел за столом с видом суровым и официальным. На носу у него холодно поблёскивали стёклами очки, а на столешнице перед ним лежали бланки постановлений, протоколов допроса и авторучка.
— Садитесь, гражданин Мурзин, — кивнул он на стул посередине комнаты. — Снимите с него наручники, — обратился он ко мне.
Я вопросительно глянул на Берика. Тот, хоть и выглядел помятым, буйствовать, судя по всему, не собирался.
Пожав плечами, я подчинился процессуально независимому лицу. Тем более, что лицо это было прокурорской принадлежности. Достав ключик, я поочередно щёлкнул замками браслетов. Мурзин облегчённо потёр запястья. Но сняв браслеты, я автоматически вспомнил, как при задержании этот сексуальный пират и разбойник активно оказывал нам с Антоном сопротивление. И без колебаний присел перед Мурзиным на корточки.
— Ну-ка, штанину правую подними! — скомандовал я ему, — Подними, я сказал! Ты оглох, что ли? Правую и быстро!
Растерявшийся и ничего не понимающий сексуальный разбойник торопливо задрал брючину на правой ноге.
Я защелкнул на его щиколотке одну из двух секций браслетов. На этот раз, сознательно оставив максимум пространства между ногой и металлом скобы. Чтобы она, как можно свободнее болталась на конечности упыря. Коснись чего, эффекта от такой слабины будет в разы больше.
— Вторую браслетку ты себе в носок заправь! — распорядился я, побрезговав прикасаться к мурзинскому шкарпету, от которого существенно пованивало несвежей синтетикой.
— Зачем? — не понимая происходящего удивлённо выпучил на меня свои зырки Берик.
Младший советник юстиции Колычев и старший инспектор уголовного розыска Игумнов так же пребывали в аналогичной недоумённости. И тоже воспринимали мои действия без видимого одобрения.
— Чтобы эта железяка при обычной ходьбе не болталась и по кости тебя больно не колотила! — равнодушно пояснил я проявленный по отношению к нему гуманизм в виде доброго совета. — И учти, Мурзин, если ты вдруг по какой-то причине задумаешь сдриснуть и вдаришься бечь, то сразу же об этом пожалеешь! Ты уже после десяти шагов своего побега горькими слезами заплачешь! — заверил я потенциального каторжанина. Почти не преувеличивая болезненных последствий от спринтерского рывка с подобной опцией.
Всё тут по-честному, ничуть не ввёл я Берика в заблуждение. Данный способ с таким надеванием ручных браслетов на нижнюю
