поболтал малость… Понимаешь, Иван Палыч, они думают, напали-то именно на Ермола! Завистников да врагов у него ведь куры не клюют. Да хоть в той же Марьиной Роще! Вот и задумали… Да пока не вышло! А Веретенников случайно под раздачу попал.
— С Веретенниковым согласен. Не повезло, — задумчиво кивнул доктор. — А вот насчет покушения на Ермолайкина… Тут еще подумать надо.
— А что такое?
— Да как сказать… — Иван Палыч потер переносицу. — Больно уж он спокойно себя держит. Уверенно даже!
— Так понятно ж. Форс бандитский блюдет! — недобро усмехнулся Ковалев. — А по делу своему, ребята сказали — не колется. А дело-то козырное — налет на ломбард с бандой своей устроили. Немало золота взяли! И, главное, где-то успели припрятать… Ермола-то взяли, а вот подельнички его на дно залегли. А он молчит, как рыба об лед! Иван Палыч… ты что-то сказать хотел?
Доктор вздохнул:
— Да так… мысли… Думаю, не в бандитском форсе тут дело. Вернее, не только в нем… Вот я перевязку делал… А Ермол возьми да и скажи — мол, поквитаюсь еще… ну, с теми, кто его подстрелил. Я так полагаю — он их прекрасно знает!
— Ну, вот! Конкуренты же. Ничего, сыскари уже носом землю роют. Найдут!
— ЧеКа еще…
— А вот ЧеКа — нет! — возразил Леонид. — Понимаешь, Веретенникова-то в обычный уголовный разряд перевели. Ничего политического не усмотрели. Так что он уже за милицией числился.
* * *
Иван Павлович заглянул в изолятор на следующий день. Все же нашел, выкроил время. Больной выглядел уже лучше… а через пару дней и вообще румянец на щеках заиграл. Братья Кротовы пошли на поправку куда раньше, и фельдшер перевел их из изолятора в обычную палату.
— Ну, вот, Володя, совсем другое дело! — убрав стетоскоп, обрадовано воскликнул доктор. — Скоро вас выпишем.
Липницкий грустно улыбнулся.
— И поеду я по этапу… как говорят, белым лебедем.
— Ну-у… это я уж не знаю, что вы там натворили, — развел руками Иван Павлович. — Мое дело — вылечить.
— Спасибо, доктор! — юноша поблагодарил, похоже, что вполне искренне.
И это было хорошо!
Потому как, кроме лечебного, имелось у доктора и еще одно дело… секретное. По настоятельной просьбе Феликса Эдмундовича, еще с марта месяца объединившего под своим началом две важнейшие в молодом государстве конторы — ВЧК и наркомат внутренних дел, нужно было попытаться разговрить пациента.
— Так, Владимир… — доктор вытащил медицинскую карту. — Давайте-ка уточним анамнез.
— Простите, что уточним?
— Ну, те места, где вы могли заразиться… — улыбнулся Иван Павлович. — Вот здесь написано… помещен в камеру для пересыльных. Кроме вас там были и братья Кротовы, а так же гражданин Ермолайкин и еще четверо.
— Да, все так, — подтвердил Липницкий. — Только я плохо всех помню. Ну, кроме некоторых… Ермол… ну, Ермолайкин и еще трое вообще своим углом жили, даже одеялами отгородились. В карты дулись, курили, травили байки… Я не особо прислушивался, у меня книжка была — Достоевский.
— Так-так… А четвертый?
— Да, мне показалось — он покашливал, — прикрыв глаза, припомнил больной. — Но, так, не очень-то сильно.
— А как его звали?
— Егор… Фамилия, кажется, Весняков или Вешников…
— Ну, это мы уточним… — Иван Палыч быстро записывал сведения в карточку остро отточенным карандашом.
— Вы прямо, как следователь! — вдруг хмыкнул Липницкий.
Доктор поднял глаза:
— Ну, а как же? Возможный источник заражения установить обязательно надо!
— Этак, в медицинском сыскное дело преподавать нужно! — весело рассмеялся больной.
— Значит… ну, пусть будет — Вешников…
— Он, знаете, тоже книжник, как я… У него Вальтер Скотт был, «Ивангое».
— Чита-ал!
— А у меня вот, «Бесы» Достоевского. Мы впечатлениями делились, потом поменялись книгами… И, знаете, даже Ермол с компанией нас иногда слушали! Ну, по вечерам. Даже просили своими словами пересказать!
— А как Ермол с вами держался? — как бы невзначай полюбопытствовал доктор.
Липницкий пожал плечами:
— Да, говорю же — своим углом… Он вообще-то на волю уже собирался! Скоро говорит, как птица, вылечу.
Как птица… Это человек, которому светило лет десять, как минимум! Откуда такая уверенность… Или… Или те мордовороты на извозчике — никакие не враги и не конкуренты! Сообщники! Подельники, замыслившие устроить своему пахану побег… Случайно сорвавшийся… А Ермола они ранили тоже случайно, в суматохе… Как и Веретенникова. Но, тому просто меньше повезло.
А что? Чем не версия? Пусть проверяют!
— Так… а что Кротовы? Они как с этим вашим… книгочеем?
— Тоже довольно близко общались. Бумагу на самокрутки выпрашивали! Кстати — и у меня. Вырви, говорят, листочки, что тебе, жалко? Вот ведь гады-то!
Любителя книжек Вешникова вскорости разыскали. Только вот рассказать он уже ничего не мог — умер в Ярославской пересылке.
* * *
Дом на окраине села Троицкого, в двадцати километрах южнее Москвы, утопал в зелени. Малина, красная и черная смородина, ломящиеся от плодов яблони и груши. Все это богатство охраняли от нескромных рук высокий забор с массными воротами и сидевший на цепи пес.
Когда-то эти земли принадлежали недоброй памяти помещице Дарьи Салтыковой, Салтычихе, за многочисленные убийства и издевательства над крестьянами лишенной дворянского звания и заточенной в монастырь.
Сию историю невольно вспомнил выпрыгнувший из коляски извозчика парень, здоровяк с круглым, битым оспинами, лицом. Вспомнил, поежился и, словно дикий зверь, хищно огляделся вокруг.
Не заметив ничего подозрительного, парняга поправил за спиною котомку, надвинул кепку на глаза и стукнул кулачищем в ворота… За которыми тут же залаял пес.
— Тьфу ты, чертова собачина! Чтоб ты сдох!
Сунув два пальца в рот, парень негромко свистнул.
Пес перестал лаять. Загремела цепь. Недовольный женский голос коротко спросил:
— Кто?
— Дед Пихто! — зло отозвался парень. — Отворяй, давай, я лекарства привез. И Кабысдоха своего придержи, а то неровен час…
— Сам ты Кабысдох! — скрипнув, отворилась калитка…
И тут же захлопнулась, спустив гостя. Пес снова загремел цепью и злобно зарычал.
— Ну, сказал же!
— Цыц, Полкан! Цыц! Цыц, кому сказала? А бы не стой столбом, проходи уже!
— Проходи… ухх…
Хмыкнув, парняга окинул взглядом хозяйку. А ведь было, на что посмотреть! Уже далеко не молодая, но все еще красивая, большегрудая, статная, с ясными серыми глазами и властным лицом,
