class="p1">— Идет. Поехали.
Мы загрохотали колесами по мостовой. Телега скрипела так, что казалось, сейчас развалится.
Подъехали к спуску. Сивый и Шмыга вынырнули из тени. Втроем мы споро закинули тяжеленные кули в кузов. Телега жалобно заскрепела, лошадь покосилась на нас с укоризной.
Извозчик, увидев мешки, нахмурился. Он слез с козел, подошел ближе и ткнул пальцем в крупную черную печать на боку куля.
— Торговый дом Башкирова, — прочитал он по слогам. — Сорт первый…
Он поднял на меня взгляд. В глазах читалось понимание.
— Ворованное?
— С чего взял? — напрягся Сивый, сжимая кулак.
— Так маркировка казенная, купеческая, — мужик сплюнул. — Простой люд в таких не возит. В таких с баржи или со склада берут. Да и вы… — он окинул нас взглядом, — не приказчики вроде.
Тут я от души дал себе мысленный подзатыльник. Конечно, маркировка! Дурак. Осел. Мелочи решают всё! Надо было предусмотреть. Это ж палево чистое. Перепаковывать надо! Сразу, как взяли — пересыпать из маркированных кулей в простые мешки, без всех этих вензелей и печатей. И таскать легче будет, если по два-три пуда разбить. Урок на будущее. Ладно, сейчас надо разруливать то, что есть.
— Твое какое дело? — тихо спросил я, вплотную подходя к извозчику — Тебе ехать сказано или читать?
Мужик попятился, но уперся.
— Не повезу. Грех на душу брать… Да и полиция, ежели остановит… Нее. Выгружай.
Он уже взялся за край мешка.
Я перехватил его руку. Жестко, но без агрессии. В другую руку сунул ему серебряный кругляш.
— Держи полтину сверху. Итого рубль за полчаса работы. Это раз.
Мужик замер, почувствовав холодок серебра.
— А два, — я посмотрел ему в глаза, — это не на продажу. Это в приют, сиротам. Детям жрать нечего, дядя. Понимаешь? Зима на носу, а у них щи пустые. Мы не себе карман набиваем, мы малых кормим. Грех, говоришь? Грех это когда дети голодают.
Извозчик замер. Посмотрел на меня, потом на чумазого Шмыгу, который и правда выглядел как наглядная агитация голодающего Поволжья. Потом на мешки.
— Сиротам, говоришь… — пробурчал он, кусая монету, а потом пряча ее в кушак. — Ну, ежели сиротам… То дело конечно богоугодное.
Он крякнул, поправил шапку и сам подтолкнул мешок поудобнее.
— Садитесь уж, благодетели. Довезу. Только, чур, огородами, чтоб пост не зацепить.
Мы тронулись. Лошадка поплелась, цокая копытами. Я сел рядом с возницей на козлы, парни устроились сзади на мешках.
— Слышь, отец, — спросил я, закуривая. — А чего ты давеча так шарахнулся? Будто я тебя резать пришел.
Мужик втянул голову в плечи, передернулся.
— А то и шарахнулся, — понизив голос, ответил он. — Неспокойно нынче. Страшно.
— Чего страшного? Воры?
— Хуже, — он перекрестился. — Душители.
— Кто? — не понял я.
— Банда такая объявилась. Душители. Свирепствуют в округе, спасу нет. Работают чисто, без шума. Подсаживается такой вот… пассажир, — он покосился на меня, — вроде как ехать надо. А потом накидывает в безлюдном месте петельку сзади — струну или вожжу — и всё. Хрипнуть не успеешь.
Он хлестнул лошадь, будто убегая от своих страхов.
— Душат, ироды, нас, извозчиков. Сами в зипун наш переодеваются, на козлы садятся — и поминай как звали. Лошадей воруют. Говорят, на мясо или цыганам продают, а возницу — в канаву или в Неву с камнем на шее. На прошлой неделе двоих нашли у Обводного. Синие, языки вывалены… Жуть берет. Я уж думал — всё, мой черед пришел, когда ты руку положил…
«Весело тут у них. Куда ни плюнь — попадешь в криминальную хронику».
— Не бойся, отец, — хлопнул я его по плечу. — Мы не душители. Мы — кормильцы.
Телега скрипнула, сворачивая в переулок. До приюта оставалось совсем немного. Но тревога за Васяна не отпускала. Если эти душители и правда лошадей воруют… А Васян как раз на телеге…
Нет. Не думать. Сейчас разгрузимся — и тогда уж будем их искать.
Доехали быстро. Тут и ехать-то было всего ничего.
Телега остановилась у задних ворот приюта. Глухой забор, тишина. Окна темные — спят сироты, видят десятый сон. И хорошо, что спят. Нечего им видеть, как их еда добывается.
— Тпру! — шепотом скомандовал возница, натягивая вожжи. — Приехали. Дальше ворота.
— Сидите, — бросил я парням. — Сейчас открою.
Подойдя к забору, я уперся ногой в перекладину, подтянулся, переваливаясь через гребень. Тело отозвалось болью в каждом суставе, но я перемахнул на ту сторону и мягко спрыгнул в траву двора.
С внутренней стороны отодвинул тяжелый засов и распахнул.
— Загоняй, — махнул я рукой.
Извозчик, опасливо оглядываясь, завел лошадь во двор, разворачивая телегу задом к крыльцу черного входа.
— Сгружаем! — скомандовал я.
Втроем мы скинули два тяжеленных куля прямо на крыльцо, под навес. Доски жалобно прогнулись.
— Ну, уговор дороже денег, — засуетился мужичок, едва последний мешок коснулся пола. — Ну что, я поехал? А то светает скоро, не ровен час…
Он явно спешил убраться подальше от греха, от ворованных мешков.
— Бывай, отец, — кивнул я. — И язык за зубами держи.
— Могила! — он перекрестился, вскочил на козлы и, нахлестывая клячу, вылетел со двора, только подковы звякнули.
Закрыв ворота на засов, я поднялся на крыльцо и забарабанил кулаком в тяжелую дверь.
Тишина.
Постучал еще раз, настойчивее.
— Кого там черти носят⁈ — раздалось наконец из-за двери шарканье и недовольное брюзжание. — Ночь на дворе!
Загремела щеколда, дверь со скрипом приоткрылась. На пороге стоял Ипатыч. В кальсонах, наброшенном на плечи одеяле и с керосиновой лампой в руке. Лицо у него было помятое, глаза заспанные и злые.
— Ипатыч, открывай, свои, — сказал я, шагая вперед и тесня его в коридор.
— Ты чего, очумел? Чего удумал? В такую рань! Я уж думал, тати лезут! И эти с тобой… Голытьба! Весь пол мне наследите! А ну пшел от сюда.
Он попытался было перегородить дорогу, но куда там.
— Цыц, старый. — Не шуми, детей разбудишь. Мы жратву привезли. Жрать то хочется? Должен же хоть кто-то вас оглоедов кормить. Уселись на мою шею еще и нос воротите, — пошел я в наступление.
— Какие припасы? Ночью? — не унимался Ипатыч, ворча, как старый самовар. — Нормальные люди днем возят! А вы
