над водой. Слева начали появляться первые признаки цивилизации — гранитные набережные, ровные ряды фонарей, отражающихся в воде длинными желтыми столбами.
Город спал, но это был уже другой город. Не бандитская Лиговка, а парадный Петербург.
— Скоро поворот на Фонтанку, — сказал я, вглядываясь в очертания мостов впереди. — Там, у Летнего сада, пост может быть. Так что идем тихо. Дышим через раз.
Мы скользили вдоль так называемой Гагаринской набережной. Здесь город уже не спал мертвым сном. Редкие экипажи проносились по брусчатке, стук копыт разносился над водой далеко, отражаясь от гранита.
— Эй, Пришлый, — зашипел с носа Шмыга, вытягивая шею. — Там стена! Реку перегородили!
Встревожившись, я глянул вперед. Действительно, поперек Невы, от берега до берега, покачиваясь на черных волнах, лежала темная, низкая полоса.
— Без паники, — осадил я мелкого. — Это Воскресенский мост. Плашкоутный.
— Чего? — не понял Шмыга.
— На баржах он стоит. А сверху — помост. А впереди, за ним, еще один будет — Литейный.
— И как мы пролезем? — Сивый почесал нос. — Подныривать, что ли? Там же зазора никакого нет!
— Ждать будем. Табань!
Сивый погрузил весла в воду, стал подгребать против течения, удерживаясь в тени гранитной набережной.
Воскресенский мост был головной болью для всех лодочников. Под ним не пройдешь, это натуральная дамба. Единственный шанс для ночных бродяг вроде нас — разводка.
— Гляди, — толкнул я Сивого. — Началось.
Со стороны моста донесся тяжелый скрежет металла, лязг цепей и натужный вой лебедок. Темная полоса посередине реки дрогнула и начала медленно, неохотно разрываться. Огромные плашкоуты поползли в стороны, открывая проход для каравана барж.
Вода в проходе тут же забурлила.
Снизу, от Литейного, уже шел небольшой буксирчик, пыхтя трубой и волоча за собой пустую шаланду. Он низко, басовито загудел, требуя дороги у встречных барж.
— Это наш шанс. Сивый, навались! — скомандовал я. — Идем в кильватере за буксиром. Прилипнем к нему, как банный лист.
— Там же болтает! — испугался Сивый. — Захлестнет!
— Не захлестнет, если в саму струю не полезешь. Держись правее, в тени шаланды. Там полицейский катер на разводке дежурит, нам под фонарь никак нельзя.
Мы рванули вперед.
Буксир входил в разведенный пролет, изрыгая клубы черного дыма и искры. Мы, как маленькая рыбка-прилипала, скользнули следом, прячась за высоким бортом баржи.
Слева, на полицейском катере, горел прожектор, шаря лучом по воде. Свет мазнул по корме буксира, по борту шаланды…
— Голову пригни! — шикнул я на Шмыгу.
Мы вжались в дно ялика, сливаясь с мешками.
Нас качнуло. Тяжелая волна от буксира ударила в борт, ялик скрипнул, вода плеснула через край, обдав колени ледяным душем.
— Черпай! — гаркнул я шепотом.
Шмыга принялся бешено выливать воду, пока Сивый, высунув язык от усердия, выгребал из водоворота, оставленного винтами буксира.
Проскочили.
Мост сомкнулся за спиной.
Но расслабляться было рано. Впереди, за поворотом реки, вырастала новая громада. И она пугала куда больше, чем деревянные плашкоуты.
Литейный мост.
Это был монстр. Огромный, каменный, с высокими арочными пролетами. И он буквально сиял!
— Свят, свят… — пробормотал Сивый, крестясь свободной рукой. — Это че за огни такие, Сеня? Неужто пожар?
Над мостом горели яркие, мертвенно-белые шары. Не тусклые желтые пятна газовых рожков, а пронзительный, резкий свет, от которого на воде плясали четкие тени.
— Электричество, — пояснил я. — Свечи Яблочкова. Прогресс, мать его.
— И как мы там пройдем? — тоскливо спросил Шмыга. — Там же светло, как днем!
— А мы в свет не пойдем. Мы пойдем в тень. Под самый берег, под крайнюю арку.
Но главная беда Литейного, как оказалось, была не в свете.
Здесь, у быков каменного моста, Нева достигала своей максимальной глубины — двадцать метров черной бездны. Течение здесь оказалось прямо бешеным: вода закручивалась у быков моста в злые воронки — суводи. Лодочники такие места крестили и поминали недобрым словом.
Мы приближались. Гул воды, разбивающейся о каменные опоры, нарастал.
Лодка скользнула под своды.
Сверху, над головой, грохотало. По мосту шла поздняя конка, и звук копыт, усиленный каменным сводом, бил по ушам.
И тут нас подхватило противотечением.
Вода под мостом жила своей жизнью. Мощная струя, отразившись от быка, ударила в борт, пытаясь развернуть наш груженный ялик и швырнуть его на гранитную облицовку опоры.
— Держи! — прохрипел я, вцепившись в рулевое весло.
Сивый, выпучив глаза, уперся ногами в переборку. Он опустил левое весло в воду, пытаясь оттолкнуться от упругого потока, но весло гнулось.
— Сеня, тянет! — просипел он. — Засасывает!
Нас неумолимо тащило на каменный бык. Там, у воды, камень был склизкий, обросший тиной. Удар — и наши гнилые борта хрустнут, как яичная скорлупа.
— Табань правым! — скомандовал я. — Резко!
Сивый рванул весло. Лодку тряхнуло, нос отвернул от камня буквально в полуметре. Я видел, как черная вода бурлит и пенится у гранита, словно в котле.
Мы кружились в водовороте, как щепка. Сверху лился мертвенный электрический свет, выхватывая куски пены, а мы боролись внизу, в гулкой темноте.
— Давай! Выгребай! — шептал я, помогая рулем.
Сивый, побагровев от натуги, сделал мощный гребок. Еще один. Мы медленно, сантиметр за сантиметром, выползали из суводи.
Наконец, течение выплюнуло нас на чистую воду.
Справа по борту поплыли темные кущи Летнего сада.
— Фух… — выдохнул Сивый, роняя весла. Руки у него тряслись. — Ну и мясорубка… Я думал, всё, к водяному на ужин.
— Пронесло, — согласился я. — Зато теперь самое сложное позади. Вон она, Фонтанка. Поворачивай.
До Чернышева моста оставалось всего ничего.
Как только мы нырнули в Фонтанку, сразу стало тише. Гранитные берега отсекли ветер с Невы, вода здесь была спокойной.
Но расслабляться было рано.
— Шухер! — сдавленно пискнул Шмыга, вжимаясь в мешки с крупой. — Катер!
Я глянул поверх его кепки и вполголоса выругался. Точно! Со стороны Летнего сада, лениво перебирая винтом воду, полз полицейский паровой катер. На носу тускло горел фонарь, на корме кто-то курил, пуская огонек в темноту.
— К барже жми! — шепнул я Сивому.
У правого берега, ожидая разгрузки, стояла старая, пузатая баржа с дровами. Мы юркнули в тень ее высокого борта.
Катер прошел мимо, метрах в двадцати. Полицейские даже не смотрели по сторонам — видимо, конец смены, мысли уже о горячем чае, а не о
