пропустило удар. Словно тысячи иголок вонзились в кожу одновременно. Вода оказалась не просто холодной — она была ледяной, обжигающей, выбивающей воздух из легких. Нева и летом не сильно теплая, а тут — считай, середина сентября…
— Ух… — вырвалось у меня сквозь стиснутые зубы.
Ялик сразу приподнялся, будто вздохнув свободнее.
— Сеня! — испуганно пискнул Шмыга.
— Греби, идиот! — прошипел я, цепляясь пальцами за корму лодки.
Сивый налег на весла. Лодка медленно, тяжко двинулась к берегу. Я болтался сзади, как поплавок, чувствуя, как холод пробирается внутрь, сковывая мышцы. Ноги свело почти сразу, но я терпел, подгребая рукой.
Эти двести метров показались мне вечностью.
Когда ноги коснулись дна — илистого, вязкого, — я был уже синий.
Наконец мы уткнулись в берег, и я выполз на песок, стуча зубами так, что казалось, они сейчас раскрошатся. Тело била крупная дрожь.
— Раз… разгружай! — выстучал я, натягивая сухую куртку прямо на мокрое тело. — В сарай тащите! Бегом!
Парни, видя мое состояние, без лишних слов похватали тяжеленные мешки и поволокли к сараю.
— А я… я пока греться… — просипел я и, тут же начал вытирать себя дерюгой, а потом одежду одел, сразу стало лучше.
Пока я выбивая дробь зубами и пытаясь вернуть чувствительность окоченевшим конечностям, конвейер не останавливался.
Жадность — двигатель прогресса, а голод — лучший мотиватор. Ялик, скрипя уключинами, сходил к крупяной барже еще раз, пока я прыгал на берегу, отогреваясь.
— Принимай! — сипел Сивый, выкатывая на берег очередной серый куль.
В этот момент кусты затрещали.
Сивый тут же бросил мешок и схватился за весло.
— Свои! — раздался из темноты знакомый голос.
На поляну, отдуваясь и вывалились Кот и Упырь. Вид у них был запыхавшийся.
— Явились, не запылились, — выдохнул я, продолжая растирать плечи. — Чего так долго?
— Мы ж не на крыльях. Пока туда, пока обратно… Ноги стерли по самую задницу, — Кот махнул рукой, переводя дух.
— Все нормально?
— В лучшем виде, — оскалился Кот. — Студента на конку посадили.
— А Варя?
— Варвару лично доставили, — вставил Упырь. — Как хрустальную вазу. Довели до самых ворот приюта.
— Она нам еще ручкой помахала. Спасибо, говорит, — подхватил Кот.
— А обратно — чуть не бегом, — вздохнул Упырь, разминая гудящие ноги.
— Молодцы, хвалю, а теперь впрягайтесь. Сейчас добиваем муку, потом переходим на гречку. Васян скоро телегу подгонит, надо быть готовыми.
Кот и Упырь, кряхтя, скинули куртки и полезли помогать разгружать ялик.
Еще два раза сходили к той барже.
— Принимай! — сипел Сивый, выкатывая на берег очередной белесый куль.
— Харэ муку таскать! — скомандовал я. Хлеб — всему голова, но каша тоже нужна. Меняем курс. К гречневой давай!
С гречкой дело пошло веселее — мешки были чуть компактнее, хоть и такие же тяжелые. Сделали пару ходок.
Тем временем появился Васян со своим мерином.
— Стоп машина! — объявил я. — Бросаем все и грузим телегу.
На берегу царила суета. Васян уже подогнал телегу к самому спуску, и парни, кряхтя и поминая чью-то мать, грузили добычу. Если стащить пятипудовый куль с баржи в ялик было делом нелегким, то затащить его на телегу оказалось и вовсе нереально тяжело. Парни надрывались, и если бы не здоровяки Сивый и Васян — хрен бы у нас что получилось.
— Ты сейчас загружен под завязку. Сверху кладите рогожу, чтоб груз не светить. Кот, Упырь: вы идете с телегой. Васян правит, вы — по бокам. Идете через город, но аккуратно. На Невский не суйтесь.
— А куда везти-то? — спросил Васян, поправляя сбрую на смирной, ко всему привычной лошадке.
— В приют. Там разгружаетесь. Занесете в дровяной сарай. Ворота наверняка закрыты, перелезете и откроете. Только Ипатыча насмерть не перепугайте: решит еще, что воры залезли. Как разгрузите — Васян пусть с телегой и вы чешите к Чернышову мосту.
— Зачем? — не понял Кот.
— Затем. Мы с Сивым и Шмыгой пойдем водой. Сделаем крюк. Захватим еще пару мешков и встретим вас на Фонтанке, у спуска. Мы как эти кули попрем от моста до приюта? Они же неподъемные. Парни перетащат все, а потом к нам мы и это отвезем. Всё ясно?
— Ясно.
— Тогда — вперед и с песней. Трогай!
Телега, тяжело скрипнув, двинулась в темноту. Проводив ее взглядом, я повернулся к своей команде.
— Ну, речники, последний рывок.
Вновь на баржу. Закинули в ялик два куля гречки — больше брать побоялись. Плыть далеко, частично — по Неве. Речная волна хоть и невысокая, но кто знает? Береженого бог бережет.
Шмыга прыгнул на нос, впередсмотрящим.
— Отчаливаем!
Выйдя на середину Невы, мы попали под ветер. Он здесь гулял вольно, пронизывая до костей, но гребля согревала.
— Давай, навались, Сивый, — подбадривал я, сидя на корме. — Вспомни, как Митрич тебя учил.
— Так Нева сама несет. Чего надрываться-то? — простодушно спросил он.
— Того, что время дорого. Греби, как на галерах, нам до рассвета надо успеть. Да и с братвой как бы не разминуться!
Сивый, не говоря больше ни слова, навалился на весла.
Слева по борту поначалу тянулся район Пески. Берег здесь был темным, неприветливым. Редкие, тусклые огоньки в окнах каких-то лабазов и складов лишь подчеркивали черноту. Ни набережных гранитных, ни гуляющей публики — только чернота и глухие заборы.
— Тихо! — вдруг шикнул Шмыга, припадая к бортам. — Огни!
Глянул вперед, всматриваясь вдаль.
Там, впереди, разрезая темноту мощным лучом прожектора, шел катер. Низкий, хищный силуэт, труба дымит, на корме — здоровенный флаг.
— Речная полиция, — определил я, чувствуя, как холодеет спина. — Обход делают.
— Спалят нас фараоны! Вон какой фонарь у них! — запричитал Шмыга.
— Не спалят, если дергаться не будем. Суши весла!
Мы замерли.
Катер прошел метрах в трехстах от нас, ближе к фарватеру. Луч прожектора скользнул по берегу, выхватив из темноты какие-то кучи мусора и сваи, мазнул по воде, не дойдя до нас всего ничего, и ушел дальше.
До нас донеслись обрывки разговора и пьяный смех с борта катера.
— Пронесло, — выдохнул Сивый.
— Повезло, что они ленивые, — кивнул я. — Дальше идем.
Постепенно берега менялись. Темные Пески остались позади. Справа по борту потянулись парки, деревья черными скелетами нависали
