сказать, но только махнул рукой и ушёл к своим.
Ночью спали вповалку, грея друг друга. Снаружи выла метель, снег забивался в щели между камнями, люди ворочались, кашляли, но никто не жаловался вслух. Только когда кто-то начинал дрожать слишком сильно, сосед подгребал ближе, накрывал полой куртки, давал глоток спирта из фляги.
На второй день снег пошёл всерьёз. Крупные хлопья валили с неба сплошной стеной, залепляли глаза, заметали тропу. Токеах шёл первым, то и дело останавливаясь и ощупывая дорогу шестом. За ним — цепочкой люди, вцепившись друг в друга, чтобы не потеряться. Шли медленно, по пояс в снегу, проваливаясь на каждом шагу.
К вечеру мы потеряли первого. Молодой парень, совсем пацан, лет семнадцати, оступился на обледенелом склоне. Рванулся, пытаясь ухватиться за камень, но рука соскользнула, и он полетел вниз. Крика не было — только глухой стук тела о камни, быстро затихший в снежной мгле. Луков перекрестился, велел двигаться дальше. Хоронить было некогда.
Ночью в палатках не спали. Люди сидели, прижавшись друг к другу, жевали сухое мясо, запивая растопленным снегом. Говорили мало — берегли дыхание. Только когда кто-то заходился в приступе кашля, сосед протягивал флягу со спиртом, и кашель стихал, сменяясь тяжёлым, хриплым дыханием.
На третьи сутки утро выдалось ясным. Метель стихла так же внезапно, как началась, и перед нами открылись заснеженные вершины, сверкающие на солнце так, что глазам было больно. Люди щурились, прикрывались ладонями, но шли — упрямо, медленно, через силу.
К полудню начали прослеживаться роптания людей. Сначала отдельные голоса, потом всё громче. Кто-то упал и не вставал, пока его не подняли за шиворот и не впихнули в рот глоток спирта. Кто-то сел прямо в снег и заявил, что дальше не пойдёт, пусть хоть стреляют. Поселенцы уговаривали, солдаты матерились, индейцы молчали, но и в их глазах читалась усталость.
Рогов подошёл ко мне, когда я стоял на пригорке, вглядываясь в даль.
— Всё. Дальше не идём. Половина людей свалится до заката.
— Идём.
— Ты не слышишь? Они не дойдут. Мы не дойдём. Это самоубийство.
Я повернулся к нему. Лицо моё, наверное, было спокойным, только внутри всё горело.
— Посмотри туда. — Я указал вперёд.
Он прищурился, всмотрелся. В просвете между скалами, далеко внизу, зеленела долина. Солнце освещало её так ярко, что казалось, будто там лето. И над долиной поднимался дым. Много дымов. Сотни.
— Лагерь, — выдохнул он.
— Они там. Тепло, сыты, вооружены. И не знают, что мы здесь.
Рогов долго смотрел на дымы, потом перевёл взгляд на своих людей — измученных, обмороженных, еле стоящих на ногах.
— И что мы сделаем? С этими?
— Они воины. — Я взял его за плечо, развернул к отряду. — Смотри. Они прошли. Они здесь.
Люди сгрудились на узком уступе, глядя вниз, на долину. Кто-то крестился, кто-то просто стоял и смотрел, открыв рот. В глазах усталость сменялась чем-то другим — злостью, азартом, жаждой крови.
— Токеах, — позвал я.
Индеец подошёл бесшумно, хотя снег вокруг был по колено.
— Сколько до лагеря?
— К ночи спустимся. Если идти быстро.
— Идём.
Я шагнул вниз по склону, и отряд двинулся за мной. Люди уже не роптали. Они видели цель, и это гнало их вперёд сильнее любой угрозы.
Спуск оказался не легче подъёма. Склон здесь был круче, камни сыпались из-под ног, идти приходилось зигзагами, цепляясь за выступы. Несколько раз срывались, но успевали ухватиться друг за друга. Один из мексиканцев полетел вниз, пролетел метров двадцать и застрял в расщелине. Его вытаскивали всем отрядом, обвязываясь верёвками, и когда подняли — он только мычал сквозь стиснутые зубы, держась за вывихнутую руку.
К сумеркам мы спустились ниже границы снега. Появились кусты, потом деревья — корявые, низкорослые, но живые. Люди валились с ног, но я не давал останавливаться. Только когда стемнело настолько, что идти стало невозможно, разрешил привал.
Костров не жгли — боялись выдать себя. Сидели в темноте, жевали сухое мясо, пили воду из фляг. Никто не разговаривал — только дыхание да редкий кашель нарушали тишину.
Перед рассветом я поднял Токеаха и Финна. Мы ушли в темноту — разведать подходы к лагерю, снять часовых, если получится. Остальные ждали, замерзая в мокрой одежде, прислушиваясь к каждому звуку.
Час. Два. Солнце уже тронуло вершины, когда мы вернулись. На моём рукаве темнело пятно — кровь часового.
— Можно идти, — сказал я.
Я поднялся, оглядел отряд. Сто двадцать человек смотрели на меня. Измученные, обмороженные, но живые. Готовые.
— Рогов, твои люди заходят справа, бьют по палаткам с ружьями. Луков — слева, с казаками. Токеах — в центр, к штабу. Я — за англичанами. Вопросы?
Вопросов не было.
— Тогда с Богом.
Отряд растворился в предрассветном тумане, и через минуту на том месте, где они стояли, не осталось никого — только примятая трава да тёмные пятна там, где люди грели землю телами.
Я шёл последним, сжимая в руке пистоль. Впереди, в долине, уже просыпался враг. Враг, который не знал, что смерть уже идёт к нему по склону.
Рассвет застал лагерь врасплох. Первые выстрелы грянули, когда солнце только тронуло верхушки вигвамов. Переселенцы, ведомые приказами Лукова, ударили с левого фланга, заходя со стороны реки. Солдаты Рогова — справа, цепью, методично выцеливая каждую фигуру, выбегавшую из палаток. Индейцы Токеаха пошли в центр, беззвучно, как тени, с ножами и томагавками.
Я прорывался к штабу. Большая палатка, обнесённая частоколом, стояла на пригорке. Там должны были быть англичане. Там должна была быть голова нашего главного врага.
Пули свистели над головой, вжикали в траву, выбивали щепки из деревьев. Кто-то бежал навстречу — индеец с ружьём наперевес, — я выстрелил почти в упор, не целясь, и индеец рухнул, подмяв под себя винтовку. Рядом упал поселенец — пуля вошла точно в лицо, и крови было так много, что я поскользнулся на ней, едва не упав.
Лагерь превратился в ад. Крики раненых смешались с выстрелами, ржанием лошадей, треском ломаемых палаток. Горело несколько вигвамов, дым стлался по земле, ел глаза, не давал дышать. Индейцы метались между костров, не понимая, откуда нападают, — кто-то хватал ружья и стрелял наугад, кто-то бежал к реке, срывая с себя одежду, чтобы легче плыть.
Я добежал до частокола. Калитка была открыта — видимо, кто-то выскочил в суматохе. Я ворвался внутрь, держа перед собой пистоль.
В палатке было пусто. Только на столе
