до больших, пять на четыре, тяжелых, в две руки не поднять.
Вдоль правой стены рабочая зона. Длинный стол, самодельный, из двух козел и листа толстой фанеры, накрытого клеенкой. На столе то, что нашла полиция и оставила на месте, потому что не посчитала уликами.
Бутылка виски «Уайлд Таркей», пустая, без крышки. Янтарное стекло, золотая этикетка с индейкой, бумажный акцизный штамп на горлышке, разорванный.
Рядом упаковка «Секонала», картонная, бело-красная, с надписью «Eli Lilly Co.», пустая, вскрытая ровно, по линии отрыва, как вскрывает аккуратный человек, а не человек в отчаянии. И стакан, один, стеклянный, с засохшими подтеками янтарного цвета на внутренней стенке.
Я стоял у стола и смотрел на бутылку, упаковку, стакан. Потом поглядел дальше, за стол, в глубину студии.
В центре помещения мольберт. Большой, напольный, деревянный, из массива бука, на трех ногах, с регулируемым держателем.
Профессиональный, тяжелый, из тех, что стоят по пятьдесят-семьдесят долларов в художественном магазине на Канал-стрит. На мольберте пустой подрамник, натянутый чистым холстом, загрунтованный, без единого мазка. Готовый к работе.
Рядом с мольбертом табурет, высокий, металлический, на нем палитра. Деревянная, овальная, с засохшими горками краски по краю: кадмиевый желтый, кадмиевый красный, ультрамарин, черная «слоновая кость», белила.
Краски подсохли, но не окаменели, две-три недели на воздухе, не больше. Палитра лежала аккуратно, не брошена, а положена. Рядом, на том же табурете, тряпка для протирки, свернутая вчетверо.
Я подошел к рабочему столу, к правой стороне, где стояла полка, металлическая, промышленная, с четырьмя ярусами. На полке банки с краской.
Масляная краска в жестяных тубах: «Вильямсберг», «Грамбахер», «Виндзор энд Ньютон». Расставлены по цвету, теплые слева, холодные справа, белила и черные отдельно, на нижнем ярусе. Порядок, методичный и продуманный.
Под полкой, на нижнем ярусе, банки побольше. Льняное масло, полгаллона, «Виндзор энд Ньютон», крышка плотно закрыта. Скипидар, кварта, «Гамблин», тоже закрыт.
Даммарный лак в стеклянной бутылке с притертой пробкой. Все закрыто, все на месте, ничего не пролито, ничего не опрокинуто.
И кисти.
Кисти стояли в жестяной банке из-под кофе «Фолджерс», цилиндрической, с синей этикеткой, на краю рабочего стола. Двенадцать или пятнадцать штук, щетиновые и колонковые, разных размеров, от широких, в дюйм, до тонких, как карандаш.
Все промыты. Чистые, сухие, без следов краски на ворсе. Промыты тщательно, в скипидаре, потом в мыльной воде, ворс мягкий, расправленный, готовый к работе.
Художник мыл кисти перед тем, как лечь и умереть.
Я присел у полки и посмотрел на банки с краской на нижнем ярусе. Льняное масло «Виндзор энд Ньютон».
Этикетка бело-синяя, фирменная, стандартная. Я взял банку, повертел. На дне дата производства, штамп: «04/70».
Два с половиной года назад. Нормальный срок для полугаллоновой банки, художник тратит примерно кварту в месяц, если работает регулярно.
Я поставил банку обратно и перешел к холстам у стены.
Присел на корточки, аккуратно потянул на себя ближайший холст, большой, около четырех на три фута. Перевернул лицевой стороной наружу.
Абстракция, тяжелые пласты темно-синего и черного, прорезанные красными полосами, густые, фактурные, краска наложена слоями, как геологические пласты. Внизу справа подпись: «V. Rein 72».
Семьдесят второй год. Написано в этом году, может, даже в этом месяце.
Я посмотрел и перевернул обратно. Я ведь не эксперт. Не галерист. Не Финч с тридцатилетним опытом.
Абстракция для меня это цветные пласты на холсте, и отличить руку Рейна от руки копииста я не способен. Но для этого есть лаборатория, и Чену нужны не впечатления, а образцы.
Натянул белые хлопковые перчатки из кармана пиджака. Достал из портфеля набор, шесть конвертов из крафтовой бумаги, маркер «Маджик Маркер», тонкий, черный, и скальпель, номер одиннадцать.
Первый образец. Я выбрал холст с подписью «V. Rein 72», самый свежий, этого года. Перевернул лицом вверх, положил на пол.
Поднес скальпель к правому нижнему углу, где красочный слой тоньше всего, край композиции, переход от краски к чистому холсту. Осторожно, под углом, снял тончайший фрагмент, меньше десятой дюйма в длину, полоска краски с подложкой грунтовки.
Перенес кончиком скальпеля в конверт. Подписал маркером: «Образец 1. Подлинник Рейна, „V. Rein 72“. Соскоб краски + грунтовка. Правый нижний угол.» Дата, инициалы.
Второй образец, другой холст, более ранний, «V. Rein 69». Тот же прием, тот же угол, та же точка. Конверт номер два.
Третий и четвертый, грунтовка с обратной стороны двух подрамников. Перевернул холсты задней стороной вверх.
Необработанный холст, натянутый на деревянные планки, с обратной стороны тонкий слой грунта, белый, матовый, нанесенный кистью. Скальпелем снял крошечные чешуйки грунтовки, сухие, ломкие и белые. Тоже в конверты, тоже подписал.
Пятый образец краска с палитры. Кадмиевый желтый, засохший горкой на краю деревянной поверхности.
Отколол кончиком скальпеля кусочек размером с булавочную головку. Этот образец не для сравнения с подделками, а для идентификации марки и партии, Чен по спектральному профилю определит производителя с точностью до года выпуска.
Шестой образец это масло. Я вернулся к полке, открыл банку с льняным маслом «Виндзор энд Ньютон», обмакнул полоску чистой хлопковой ткани, отрезанную от края перчатки, и сложил в конверт. Масло холодного отжима или горячего, рафинированное или нет, для Чена это разные вещества с разными спектрами, как для радиста разные частоты.
Закончив я подошел к окну, посмотрел на Гранд-стрит внизу. Грузовик «Мэк» проезжал, тяжело покачиваясь на булыжнике, пара пешеходов в пальто, продавец хот-догов с тележкой на углу Бродвея, пар поднимался над жаровней.
Потом обернулся и снова осмотрел студию. Некоторые наводят порядок перед смертью.
Например, военные перед суицидом иногда чистят оружие и раскладывают форму. Но это армейская привычка, и Рейн не военный.
Он художник. Художники, по статистике, оставляют мастерскую в том состоянии, в каком работали. Незаконченный холст на мольберте, открытые тюбики, грязные кисти.
Сейчас все наоборот. Кисти промыты, краски закрыты, чистый холст на мольберте, готовый к работе. Как будто он собирался утром начать новую картину. Или кто-то убрал за ним.
Я еще раз оглядел пустую бутылку «Уайлд Таркей» и упаковку «Секонала». Упаковка вскрыта по линии отрыва.
Человек в отчаянии рвет картон, ломает ногти, достает таблетки трясущимися руками. Здесь все сделано аккуратно, как будто распечатано рецептурное лекарство, утром перед завтраком.
Я убрал конверты в портфель, снял перчатки, сложил, убрал в карман. Прошелся по студии последний раз, медленно, по периметру, от двери к окнам и обратно.
Запоминал. Не улики, а атмосферу. Свет через грязные стекла, пыль в воздухе, холсты у стены, запах масла и скипидара.
Место, где человек работал одиннадцать лет, каждый день, без выходных. Место, пропитанное его привычками,
