север, чем ближе были Великие Луки, тем меньше ситуация была понятна. Судя по пойманным и допрошенным местным помещикам и какими-то не то разбойникам не то уж больно поиздержавшимся казакам, пришедшим сюда аж с Дона, выходило что северо-западные земли московского царства верны Деметриусу. На вопрос, а какому из? Толкового ответа никто дать не мог.
Одни говорили про Тушино, другие про Калугу, третьи про то, что император во Пскове сидит и людей собирает.
А сейчас пред очи воеводы предстал весьма интересный персонаж, который должен был пролить свет на происходящее.
— Так как тебя звать величать? А? — Прогудел утомленный с дороги и весьма злой от этого старик Репнин.
Сырость болотная добивала его суставы, спину ломило, и голова работала тяжело. Все же годы брали свое и это с каждым днем похода все больше злило яростного воеводу. Он всегда старался быть впереди на лихом коне, сам вести людей в бой. Но тело все чаще подводило, а осознание этого доводило до белого каления.
— Валуев я. Степан Андреевич. — Служилый человек был достаточно молод. Вряд ли ему было тридцать, но из-за того что Смута многих прилично помотала, точно судить было сложно. — Помещик я Великолукский. К тебе прибыл, поскольку… Поскольку родич мой верен Шуйскому. За него стоит. А здесь… Здесь форменное воровство уже год идет. Воровство и Смута.
Глаза его, посаженные глубоко, были злы, лицо подрагивало.
Репнин слушал его и понимал, вести о том что произошло в Москве, сюда может и добрались, до самого Пскова, но до рядовых помещиков уж точно нет. Поэтому этот человек расценил подход сил с юга, да еще и фряжских наемников, как помощь Москвы. А не Тушино. Явился говорить.
— Так и что ты хочешь, мил человек? Я не пойму. Говори яснее.
А началось все с того, что вестовые доложили о желающем говорить с воеводой человеке. Тот изложил какие-то небылицы про Рес-публицию, чего князь понять никак не мог.
— Ты четко поясни. За кого стоит град? За кого дальше земли? Родича твоего знаю. Вместе на ляхов шли. Били.
Репнин припомнил, что Валуев Григорий Леонтьевич был встречен войском господаря Игоря по пути к Смоленску. Его конная тысяча стояла у переправы близ поселка Тушино. Там же были фряги Алистера Мюррея. Жаль, не те, что теперь с князем. Может быть как-то подтвердить личность этого человека помогли бы.
Валуев вздохнул.
— Город… Великие Луки за Деметриуса стоит. За Рес-публицию, в которой он у нас… Царь. Я к тебе, воевода московский, прибыл по памяти родича своего. Мне это дело воровское… — Он ударил себя по горлу. — Вот здесь уже. Заждались мы вас. Ох заждались. В сердце своем я царю Шуйскому верен, как и родич мой. Только у меня пара десятков человек. Но толковые все. А Григорий — то… Он воевода. Небось тысяча у него.
Князь вздохнул.
— Так давай тогда по существу. Сколько и кого в Луках твоих?
— Да… Сила немалая. Стрельцы под Леонтием Кашинцевым. С полтыщи. Василий Андреевич Шаховской и Петр Андреевич Горяинов. Воеводами. У них по паре сотен верных людей. И дозорами еще окрест по сотне наберется. А еще… — Лицо Валуева исказилось. — Псков же Лисовского, Просовецкого в Рес-публицию позвал. Под Луками верный гетману Лисовскому человек. Ян Кернозицкий. С ним полтысячи. А еще… Еще слышал я…
Лицо старого князя все больше менялось. Он прикидывал, какие силы собрались здесь на севере, и вся ситуация нравилась ему меньше и меньше. Вроде бы Смута завершалась, ан нет — какая-то Рес-публиция вылезла. Что за зверь?
— Чего слышал?
— Ходкевич. С ним переговоры ведутся. От имени Деметриуса и Рес-публиции.
— Так, прогудел Репнин. Так.
Он еще послушал служилого человека. Тот говорил все больше и больше о странных вещах. О том, что эта самая Рес-публиция каким-то невероятным образом объединила казаков, часть местных дворян и сущих упырей. Таких как Лисовский и Просовецкий. Князь помнил, что творили эти… Людьми их называть у него не поворачивался язык. Он уже имел с ними дело на нижегородчине.
После разговора он быстро начал отдавать приказы. Войску следовало отойти чуть на юг, встать лагерем за рекой. Прикрыться от Великих Лук водной преградой и начать разведку. Взять город с лета вряд ли удастся. Больно много там сидит людей по словам Валуева. Это в купе с ноющими коленями и спиной еще сильнее злило старика Репнина, но он усмирил свою злость.
Кидаться в омут и рисковать всем в такой ситуации опасно.
Нужно к подходу основных сил сделать для господаря разведку. Изучить местность, понять что здесь, черт возьми, творится и что такое эта ваша Рес-публиция. И конечно, слать гонца Игорю Васильевичу. Он, несмотря на лета, человек мудрый. Но верные решения примет. Может… может из-под Смоленска еще войск прикажет отрядить. Чтобы было чем бить всю эту воровскую сволочь.
— Так. Валуев, правильно же? — Обратился он к оставшемуся при нем местному дворянину после того, как раздал приличное число приказов и воинство вставшее лагерем, начало сворачиваться и готовиться отходить.
— Да, княже. — Тот поклонился.
— Ты поясни мне толком, что такое эта ваша Рес-публиция.
Тот уставился на него, вздохнул, мотнул головой.
— Воровская какая-то затея. Я… Я княже, так и не понял ничего. Но… вроде бы это когда… Когда каждый воевода сам себе у себя в воеводстве почитай царь. Все они царями собираются на… Как бишь там… Сено какое-то… Сенат!
— Вече что ли?
Валуев задумался.
— Навроде того. Вроде бы и вече. Только вече, это же у крестьян. А у нас, дворян, людей служилых — царь.
— Ладно. Сенат, а дальше что? Ну и в сенате каждый говорить может.
— Говорить и так каждый может. — Раздраженно выдал Репнин. — Деметриус тут при чем? Царик этот воровской? Ведь он у нас в Москве сидит. Пленный. И никакой не Деметриус, а вор сущий. Веревкин сын, холоп. Из Северщины.
Глаза Валуева полезли на лоб. А рука сама положила крест. Он миг помолчал, но все же попытался ответить.
— Деметриус, выходит. Он… Он, как я понимаю, царь.
— Что-то похожее у Речи Посполитой. Чую… — Мотнул головой старик. — Чую без вольности шляхетской тут дело не обошлось. Эх… Не к добру все это. Ой не к добру.
Глава 21
После всех своих дневных политических дел я быстро переговорил с Ванькой.
Он был совершенно разбит и когда я вошел, то пал на колени, просил не отсылать никуда. Если надо бить или приказать кому, кто самый злой у меня
