раскладывает листки по столу, сверяет и прикидывает.
— Шпага, — сказал он, когда разложил. — Распишем не наскоком, а по этапам, по порядку. Первое это физика. Кисть и предплечье под тяжелое оружие. Шпага весит до семисот семидесяти граммов против четырехсот пятидесяти на рапире. Почти вдвое тяжелее. Твоя кисть поставлена под небольшую тяжесть — винтовку с упором и рапиру. Под тяжелую шпагу на длинном бою твоя кисть не натренирована, садится к четвертому поединку, острие начинает плыть. Так и было в Горьком, посмотри свои записи, последние твои бои хуже первых. Это техника тебя подвела, а кисть.
— Да так и есть, — подтвердил я. Так оно и было.
— Значит, ставим выносливость кисти под вес, который тяжелее боевого. Это месяцы работы, не недели. Второе техника шпаги, отдельная от рапирной, будем изучать заново. Третье перенос техники в живой бой, против клинка, не на стенке. По порядку, не перескакивая. Перескочишь этап, получишь вторую бронзу.
Физику кисти мы начали немедля, когда сошел снег и стало можно работать с открытым окном в зале, чтобы не задыхаться от нагрузки в духоте.
Лев Борисович с Никитиным расписали отдельный блок, после основной тренировки, каждый день по двадцать минут, на кисть и предплечье, под весом тяжелее боевой шпаги. Никитин достал из старого инвентарного шкафа тренировочный клинок с тяжелой гардой, навинтил на нее свинцовую насадку, и шпага стала весить килограмм с лишним, почти вдвое тяжелее боевой.
Эту утяжеленную шпагу я держал на вытянутой руке в боевой стойке, на время. В первый день всего сорок секунд, рука падала сама, предплечье сводило судорогой.
Лев Борисович стоял рядом с секундомером, как Крюков когда-то в первый день в спортзале ПТУ и записывал время. Через неделю я держал минуту.
Через две недели полторы минуты. К концу мая три минуты на вытянутой руке, без дрожи в острие.
Потом пошли уколы утяжеленной шпагой в мишень на стене, не на технику, а для развития выносливости. Сто уколов подряд, рука между уколами не опускается, держит клинок на весу.
Кисть к концу этой сотни горела ровным жгучим жаром и это знакомое ощущение. Так же горели ладони в слесарной мастерской ПТУ от напильника, сотни движений за час, нажим на ходе вперед.
Только теперь жгло не там, где я держал напильник, а глубже, в тех мышцах предплечья, что ведут острие на длинной руке и держат его в линии.
К физике добавились эспандер и пластилин. Эспандер кистевой Никитин дал жесткий, армейский, тугой, сказал делать по двести сжатий каждой рукой утром и вечером.
Первые дни пальцы к ночи не разгибались до конца, я отмачивал их в горячей воде в умывальной. Пластилин Лев Борисович принес сам, кусок, серый, заскорузлый, велел разминать по вечерам пальцами вооруженной руки, для развития мелких мышц. Тех, что ведут острие тонко, не грубой силой, а чувством.
Я сидел вечерами за столом в комнате на Кирова и мял пластилин, пока Архипов читал свой учебник по плаванию и щелкал, как и зимой, моим стрелковым тренажером, когда я переходил к пистолету.
К июню кисть переменилась. Утяжеленную шпагу я держал на вытянутой руке пять минут. Боевая после нее ложилась в руку легкая, как рапира.
Во время длинного боя из восьми поединков кисть больше не горела к четвертой схватке, острие держало линию до последнего укола в последнем бою.
Технику шпаги ставили параллельно с физикой, не дожидаясь, пока кисть дойдет до конца, по средам у Льва Борисовича в зале и по выходным отдельными занятиями, которые Никитин выкроил в плане за счет легких дней.
И вот тут, на технике, проявилось то, что я хотел скрыть, но Лев Борисович и Никитин сразу заметили.
На рапире я отработал целый год, и сделал это хорошо. Контратака в темп, провал атаки и встреча на возврате, слияние защиты с ответом в один темп, все это я в свое время принес из той, прошлой жизни, где фехтовал не один десяток лет.
Только фехтовал я там шпагой. Пятиборье в будущем всегда проводилось шпагой, рапиры в нем нет.
Когда в новой жизни, полтора года назад, меня поставили на рапиру по упрощенной юниорской программе, а упрощали ее везде, в районе и на области, я использовал свои навыки шпаги для рапиры. Обрезал навыки под правила, приоритет атаки, которого нет на шпаге, поражаемый корпус и легкий клинок.
Это была шпага, сжатая под рапиру. И сжатая удачно, рапира давалась мне легко, я не проигрывал боев на областных и зональных соревнованиях.
Теперь, на шпаге, сжимать ничего не требовалось. Можно разворачивать арсенал целиком, со всеми навыками, которые я знал из прошлой жизни.
Беда только в том, что новое тело их почти забыло.
Год работы на рапире въелся в молодые мышцы несмываемой привычкой. Рука сама шла в корпус и не прикрывала кисть, на рапире кисть не поражается, там это незачем.
Рука сама работала в таком приоритете, не закрываясь на контратаке. На рапире приоритет атакующего прощал открытую контратаку, на шпаге за нее приходилось платить двойным уколом.
Шпажные движения, которые в прошлой жизни намертво сидели в мышечной памяти взрослого пятиборца, в этом теле приходилось ставить заново, поверх слоя навыков работы на рапире. Головой я их знал все до единого. Тело должно было вспоминать с трудом, один за другим.
Вот это и оказалось настоящей работой. Не выучить заново, а вспомнить навыки и перенести в новое тело.
На первом же занятии по чистой технике, в начале мая, я показал Льву Борисовичу укол в руку с оппозицией. Не в первом приближении, как он наскоро ставил мне утром перед Горьким, а полностью, с переводом, захватом чужого клинка в свою линию и закрытием собственной кисти гардой в момент укола. Лев Борисович остановил занятие на середине.
— Стоп. — Он опустил свою шпагу. — Это ты откуда взял?
— Сам пробую. — Я ответил, как и приготовился. — Я изучил, как Кузьмин меня в Горьком достал. Запомнил его движение, дома разложил по частям.
— За два месяца после Горького ты разложил по частям движение мастера-шпажиста? И теперь делаешь его мне? Причем так чисто делаешь.
— Через раз выходит, но не всегда.
Это была правда, и за нее можно держаться. В памяти остались знания приема целиком, безошибочно.
Тело выполняло его через раз, спотыкаясь на рапирной привычке открыть кисть. Но Лев Борисович видел все полностью, опытным глазом.
Он увидел, что юный пятиборец, у которого за плечами месяц шпаги и провал в Горьком, вдруг показывает движение, которое его собственные
