Камень с Урала. Утром он зелен, как надежда, вечером — красен, как вино. Или как кровь врагов. Александр сказал, что это символ нашего союза: он переменчив, но драгоценен.
— Кровь… — слово сорвалось с губ, и холод пробежал по лопаткам. — Дурной знак для дружбы, сир.
— Ты везде ищешь предзнаменования, моя суеверная креолка, — рассмеялся он, но веселья в голосе не было ни на грош. — Смотри.
Он повел рукой, будто сгоняя в ее сторону воздух. Это был запах, который Жозефина, дитя острова цветов, не спутала бы ни с чем. Дух нагретого солнцем луга. Липа. Воск. Тяжелый, сладкий, обволакивающий аромат меда. Настолько реальный, что казалось, сейчас над ухом, угрожая жалом, загудит рой.
Жозефина смотрела на шкатулку. Медовый дух висел в кабинете плотным облаком, но теперь он казался ей приторным. Удушающим. Так пахнут цветы, которыми маскируют тление.
Наполеон стоял, выпятив грудь, уверенный в своей непогрешимости. Он видел в даре лесть. Покорность. Дань варвара цивилизатору.
Жозефина же видела иное.
Она видела камень, наливавшийся к ночи кровавым багрянцем. Видела пчелу, готовую ужалить.
Когда муж отвернулся к карте, проверяя диспозицию войск, она, повинуясь наитию, склонилась к «Улью». Ей показалось, что в глубине, под слоями камня и золота, работал скрытый механизм. Едва слышно. Ритмично. Неумолимо.
Стук анкерной вилки. Тик-так. Тик-так.
— Уберите ее, сир, — попросила она с мольбой в голосе. — Мне страшно. Этот запах… слишком сладок. От него мутится рассудок.
Наполеон бросил на нее раздраженный взгляд.
— Вечно ты выдумываешь, Жозефина. Это шедевр!
Он захлопнул крышку. Аромат исчез, словно его отсекли.
Покидая кабинет и плотнее кутаясь в шаль, она думала о том, что этот русский мастер был опасен.
Жозефина покинула сад и направилась в дом. Долетавший из Малого салона шепот напоминал возню мышей в сухой соломе. Фрейлины, склонившись над пяльцами, терзали новую жертву. Жозефина ловила обрывки фраз.
— Габсбургская губа, водянистые глаза и кожа в рябинах. Типичная немка.
— Говорят, холодна, как рыба на льду. Бедный Император! После нашей Жозефины, после истинно парижского шарма… получить в альков эту ледышку? Ей девятнадцать, а она еще играет в куклы.
— Зато ее чрево родит ему наследника. Корсиканцу нужна племенная кобыла с родословной от Карла Великого, а не любовь.
— Наследника? От австриячки? Половина Парижа плюнет в колыбель! Австрия — наш враг. Кровь Ваграма еще не впиталась в землю, гренадеры еще гниют в общих рвах, а мы должны кричать «Виват» их эрцгерцогине? Пляска на костях!
Жозефина криво усмехнулась. Её двор хранил верность не из любви, а из ужаса перед грядущим. Новая хозяйка Тюильри привезет с собой венский этикет, ханжество, немецкую скупость и свору иезуитов. Эпоха, когда золото текло рекой, а балы гремели до рассвета, заканчивалась. Наполеон решил стать легитимным монархом и ради этого готов был затянуть Францию в корсет старых порядков.
Подойдя к окну, она уперлась лбом в холодное стекло. Парк, заваленный снегом, был пуст.
Наполеон мнил себя Марсом. Он кроил карту Европы ножницами, как портной. Короли обивали пороги его приёмной, Папа Римский сидел в почетном плену. Но Жозефина, обладавшая звериным чутьем креолки, знала, что колосс шатается.
Испания. Проклятая «испанская язва», высасывающая соки из казны. Война, обещанная как легкая прогулка, обернулась бойней. Французских солдат резали в ущельях, травили вином в тавернах, стреляли в спину из-за угла. Маршалы грызлись, как псы, дезертиры бежали тысячами.
Блокада. Пытаясь задушить торговлю Англии, Бонапарт затягивал петлю на шее Франции. Порты Марселя и Бордо вымерли, мачты кораблей гнили у причалов. Сахар, кофе, хлопок стали роскошью. Буржуа, оплатившие возвышение Бонапарта, теперь угрюмо подсчитывали убытки в своих конторских книгах.
И Россия.
Брак с австриячкой — политический демарш. Пощечина Александру I. Наполеон требовал руки его сестры, Великой княжны Анны, но царь тянул время, ссылаясь на юность невесты и волю вдовствующей императрицы. Бонапарт, не привыкший ждать, воспринял это как личное оскорбление.
— Он мстит, — поняла она. — Берет в постель дочь Габсбургов, чтобы швырнуть это в лицо русскому царю. Показать, что может породниться с кесарями без его соизволения.
Но это означало, что Тильзитский мир разорван в клочья. Между империями остались обиды и амбиции. Это пахло войной, большой войной на Востоке, которая может стать могилой для Великой Армии. Наполеон не умеет останавливаться.
Жозефина потерла виски. Ей нужно думать о себе. О выживании в этом новом, мире.
Она положила ладонь на грудь, где укрылся перстень.
Григорий Саламандра.
Используя старые связи времен Директории, она действовала через Коленкура и своих тайных агентов. В Петербург летели приказы, пропитанные ядом женской мести. «Найти. Запугать. Спалить мастерскую. Если потребуется — устранить». Она жаждала стереть выскочку.
Покушения провалились. Поджог не удался, наемники сгинули без следа. А потом о ее «шалостях» донесли Наполеону.
Жозефина до сих пор вздрагивала, вспоминая тот день.
Император ворвался в будуар в дорожном сюртуке, забрызганном грязью по самые лацканы. Грязь с ботфортов ошметками летела на персидский ковер. Ударом хлыста он смахнул со столика севрскую вазу — фарфор жалобно разлетался брызгами.
— Вы⁈ — его голос сорвался на визг, выдавая корсиканский акцент. — Вы, женщина, которую я вытащил из долговой ямы, смеете отдавать приказы моим людям⁈ Фуше доложил о ваших интригах!
Он метался по комнате, страшный в своем гневе.
— Саламандра! Вы хотели убить русского мастера⁈ Вы хоть понимаете, на что замахнулись, черт бы вас побрал? Это фигура, к которой благоволит Александр! Его «Улей» стоит на моем столе! Я планирую переманить его в Париж, заставить работать на славу Империи, а вы… вы шлете к нему убийц, как ревнивая лавочница⁈
Он навис над ней, вдавливая в кресло взглядом.
— Ревнуете? К кому? К ювелиру? Вы чуть не сорвали мою партию с Александром! Узнай царь, что люди моей жены охотятся за его фаворитом — это скандал! Вы хотите войны?
Его пальцы схватили ее за подбородок.
— Слушайте и запоминайте. Титул Императрицы останется при вас. Двор, Мальмезон, пансион — я ничего не отнимаю. Но я лишаю вас голоса. Отныне — никакой политики. Никаких писем Коленкуру. Никаких шпионов.
Голос упал до зловещего шепота.
— Если я узнаю, что вы строите козни против Саламандры… или любого, кто полезен Франции… я забуду, что любил вас. Я забуду долг чести. Запру в монастыре. Или вышлю на Мартинику доживать век среди негров и сахарного тростника. Ясно?
Она кивнула, глотая слезы. Она поняла. Страх был животным, как в камере
