о том, что на подносе лежит плохая весть.
— Мадам… — ее голос был боязливым. — Курьер из Тюильри. Особая депеша.
Пальцы Жозефины дрогнули, принимая газету. Содержание было известно заранее: Париж, от великосветских салонов до рыбных рядов, пережевывал эти сплетни уже неделю. Но слухи — дым, тогда как печатное слово в официальном листке Империи…
Разворот гласил: «Династический союз!», «Франция и Австрия — навеки вместе!», «Его Императорское Величество Наполеон объявляет о помолвке с эрцгерцогиней Марией-Луизой».
Лист выскользнул из рук, спланировав на мозаичный пол.
Все. Финал. Finita.
Разум твердил о неизбежности. Декабрьский развод был увертюрой, она долго будет помниить унизительный спектакль перед Сенатом, где ей пришлось публично расписаться в неспособности дать Империи наследника. Корсиканцу требовался сын, требовалась «голубая кровь» древних династий, чтобы подпереть трон, стоящий на революционных штыках и пороховых бочках. Она, креолка с Мартиники, вдова казненного генерала, «старая ветошь» в глазах врагов, не могла дать ни породы, ни союза.
И всё же, в самом темном углу души тлела надежда. Глупая, бабья вера в то, что его любовь, а он любил ее, до безумия, до слез, пересилит государственный расчет.
Утренний листок загасил эту искру. Австриячка. Девятнадцатилетняя белокурая кукла из дома Габсбургов, племянница Марии-Антуанетты, займет её альков в Тюильри, её трон и её мужчину.
Прикрыв глаза, Жозефина позволила вспомнить приезд Наполеона два месяца назад. В тот кошмарный вечер в Тюильри, накануне разрыва.
За окнами, оплакивая их союз, дождь сек стекла, а в камине ревело пламя. Наполеон, с трясущимися руками, мерил шагами комнату. Сутулясь и заложив руку за спину, он говорил безостановочно. О благе Франции, о долге перед нацией, о сердце, которое рвется на куски, пока разум требует жертвы. Клялся, что она навсегда останется его лучшим другом, единственной и незабвенной.
Сидя в кресле и слушая этот поток слов, она ощущала, как внутри все превращается в выжженное ничто. Слез не было. Источник иссяк еще год назад. Наблюдая за ним, она пыталась понять: кто перед ней? Тот самый генерал Бонапарт, строчивший безумные письма из Италии, или чужой монарх, двигающий людьми?
В тот вечер на ее пальце сидел — дар Коленкура, переданный от загадочного петербургского ювелира с нелепым прозвищем Саламандра. «Зеркало Судьбы» — так назвал свое творение мастер, приложив записку: «Свет открывает истину». Ранее он был медальоном… но теперь…
Поддавшись внезапному наитию, Жозефина стянула кольцо. Наполеон, застыв у камина спиной к ней, глядел в огонь, не подозревая, что происходит. Подняв перстень, она поймала гранью луч от закатного солнца, проглянувшего сквозь тучи.
Камень сыграл свою роль. Явив то ли чудо, то ли проклятие.
Луч, преломившись в хитроумной, дьявольской огранке камня, упал на портьеру. На ткани проступил четкий профиль Наполеона.
Однако там дрожала тень усталого, грузного человека с потухшим взглядом, загнавшего себя в капкан собственных амбиций. Бесконечно, безнадежно одинокого.
Световая кисть русского мастера проигнорировала парадный фасад, нарисовав изнанку — искалеченную душу великого завоевателя.
Глядя на эту тень, Жозефина ощутила влагу на щеках. Безвестный ювелир из варварской России разглядел то, что упустили льстивые живописцы и маршалы. Он увидел правду.
Услышав всхлип, Наполеон резко обернулся.
— Жозефина? — он сделал шаг навстречу.
Она мгновенно сжала кулак, пряча игру света.
— Ничего, сир. Дым от свечи… просто ест глаза.
Она шумно выдохнула.
— Мадам? — голос Аврильон выдернул ее обратно в оранжерею. — Вам дурно? Воды?
Открыв глаза, Жозефина обвела взглядом прекрасные и абсолютно равнодушные к людским трагедиям розы
— Нет, моя милая. Не дурно. Просто… знобит.
Взгляд упал на грудь, где под платьем, на цепочке, теперь висел перстень. Надевать его на палец она больше не рисковала, страшась новой порции правды, но само присутствие талисмана успокаивало.
Тот русский мастер был опасен. Он видел слишком много. Однако сейчас, в минуту полного краха, пришло осознание того, что возможно, он единственный в мире, кто способен её понять. Художник, умеющий запечатлеть самую суть уходящей натуры.
Шаль соскользнула с плеч на пол, но Жозефина даже не заметила.
— Оставьте меня, — бросила она фрейлине. — Хочу побыть одна.
Аврильон, поклонившись, тихо прикрыла за собой дверь. Посреди своего умирающего рая осталась стоять женщина, сжимающая в руке газетный лист — бумажный памятник её падению.
В голове, перебивая друг друга, стучали мысли об одном и том же. Россия. Ледяная бездна, сначала поманившая Наполеона союзом, а затем захлопнувшая двери перед его носом. Отказ в руке Великой княжны Анны был пощечиной, но брак с австриячкой стал ударом кинжала в спину. Приедь в Париж русская девочка, воспитанная в православной строгости, Жозефина, возможно, смирилась бы. Северная варварка не стала бы ей соперницей в сердце Императора. Но Габсбурги… Это было предательство всего, за что лилась кровь революции. Австрия всегда была врагом, и никакой брачный контракт этого не исправит.
Россия же… Страна, рождающая странных людей и еще более странные вещи.
Она снова предалась воспоминаниям. Вечер вскоре после Эрфурта — встречи королей, которую Наполеон, в своем ослеплении, считал триумфом. Он вернулся тогда возбужденный, шумный, одержимый перекройкой карты мира. Обозы ломились от даров: меха, пахнущие диким зверем и сыромятной кожей, малахитовые вазы и много всяких драгоценностей. Но носился он с одной-единственной безделушкой, которую держал на своем бюро, запрещая камердинерам даже сдувать с нее пыль.
— Идем, — позвал он ее в тот вечер. — Я хочу показать тебе дар брата Александра. Он назвал это «Улей Империи».
На столе, заваленном картами и депешами, возвышался предмет, укрытый бархатом. Наполеон сдернул ткань резким, театральным жестом фокусника.
Жозефина мало смыслила в механике, но безошибочно чувствовала красоту. И опасность.
Тишину нарушили три чистые, глубокие ноты, эдакий сигнал, от которого дрогнуло пламя свечей в канделябрах.
Он накрыл ладонью резной каменный цветок.
Ожидая привычного скрежета заводной пружины или боя молоточков, она напряглась. Но механизм сработал с пугающей плавностью. Стоило теплу императорской ладони коснуться, как черный, мертвый обсидиан начал светлеть, наливаясь изнутри густым янтарным жаром. Вещь ожила.
— Видишь? — Наполеон сиял, упиваясь символизмом. — Русский медведь несет мед французской пчеле. Александр признает мою силу. Он понимает, что Франция — это светило, греющее вселенную. Этот мастер… Саламандра, кажется? Гений. Он уловил мою суть. Я — созидатель. Я строю соты, в которые Европа будет послушно складывать свой мед.
Работа была изящна. На цветке сидела золотая пчела — эмблема, которую Бонапарт украл у древних Меровингов, чтобы оправдать свою власть.
— Александриты, — пояснил Наполеон, перехватив её взгляд. —
