для набросков. Для меня это пустяк. А для вас — технология. Считайте это инвестицией «Саламандры» в русскую картографию. Или в живопись. Как угодно.
Венецианов стоял с открытым ртом. Смущение, растерянность, счастье — эмоции на его лице сменялись быстрее, чем кадры синематографа. Я это видел боковым зрением. В его мире начальники подарков не делают, они только штрафуют за порчу казенной бумаги. А тут незнакомый мастер просто так отдает инструмент, причем не дешевый.
Рассыпаться в фальшивых благодарностях он не стал, поняв, что слова здесь бессмысленны. Просто коротко и резко кивнул, прижал ручку к вицмундиру, а потом заметил на краю стола чистый лист плотного ватмана.
Короткий взгляд в мою сторону. Я был занят — щурился от света, подгоняя пружину. Хотя и поглядывал боковым зрением.
Художник бесшумно опустился на стул в углу, снял колпачок и попробовал перо на ногте. В мастерской был слышен только ритмичный визг моего надфиля по закаленной стали.
Вжик. Вжик. Вжик.
И вдруг в этот металлический ритм вплелся другой звук: тихий, шуршащий, быстрый. Перо летело по бумаге.
Оборачиваться нужды не было. Денег у него нет, но гордость требовала расплаты, и он платил единственной валютой, которая у него была — мастерством. Я спиной чувствовал его взгляд — анатомический, не праздный, разбирающий меня на свет, тени и углы, ловящий напряжение мышц.
Фоном прошло то, что принесли чай, к которому никто не притронулся. Я продолжал работать, стараясь не менять позы. Один точил металл, другой — линию. И никакой сословной пропасти, никакой разницы капиталов. Только священное безмолвие ремесла.
Шуршание пера ускорялось. Он торопился ухватить момент, а я полировал сталь, боясь спугнуть чужое вдохновение.
— Готово.
Сдув латунную пыль, я захлопнул крышку. Замок сработал с мягким щелчком — так взводится курок дорогого дуэльного пистолета. Встряхнув этюдник, я удовлетворенно кивнул: тишина. Содержимое сидело внутри плотно, как золотой запас в сейфе.
— Принимайте аппарат, Алексей Гаврилович.
Венецианов отложил лист, над которым колдовал и принял ящик как новорожденного — бережно и почти не дыша. Провел подушечкой пальца по теплой латуни, нажал на пружину. Крышка откинулась послушно и плавно.
Морщины на его усталом лице разгладились.
— Это… это чудо, — выдохнул он. — Лучше нового. Теперь хоть по буеракам — ничего не вывалится.
Взгляд его метнулся ко мне.
— Мастер, сколько я должен? Назовите цену. Я соберу… отдам частями, если позволите. Я понимаю, ваш труд стоит дорого.
— Нисколько.
— Так нельзя! — в голосе прорезалась дворянская гордость. — Любая работа должна быть оплачена. Материал, время… Я не могу принять это как милостыню.
— Считайте, вы уже заплатили, — усмехнулся я. — Своим терпением. И тем, что не лезли мастеру под руку с советами.
— Нет, — он мотнул головой. — Я должником не уйду.
Он недовольно протянул тот самый лист.
— Возьмите. Это все, что у меня есть сейчас. Этюд. Да и то: на вашей бумаге и вами подаренном прибором.
Я принял бумагу. Никакого парадного лоска, никаких вензелей и фальшивого величия — Венецианов сделал моментальный снимок. С бумаги на меня смотрел ремесленник. Взлохмаченные волосы, закатанные рукава, желваки на скулах. Свет выхватывал напряжение пальцев, сжимающих инструмент, но главное — глаза. Художник поймал тот самый фанатичный блеск созидания, который я обычно прячу за вежливой маской ювелира.
Внутри что-то екнуло: этот тихий чиновник увидел суть, душу, вложенную в металл.
— Это… — слова застряли в горле. — Это сильно, Алексей Гаврилович. Вы видите людей насквозь.
— Я просто рисую то, что есть, — пожал он плечами. — Без прикрас. Я увидел мастера за работой. Это было красиво.
Я посмотрел на него с уважением. Передо мной стоял великий художник — пока еще не признанный, замученный службой, но уже великий.
— Мы в расчете, — я бережно отложил рисунок подальше от масляных пятен и опилок. — Более чем. Этот портрет стоит дороже, чем вы можете себе даже представить. Я сохраню его.
Он застенчиво улыбнулся.
— Рад, что угодил. А ручка… — он коснулся кармана вицмундира, где пригрелся мой дар. — Это волшебство. Она рисует сама. Спасибо.
— Удачи, Алексей Гаврилович. И пишите. Пишите больше. России нужны ваши глаза.
Через пять минут швейцар распахнул створки, впуская в прохладу холла шум Невского проспекта. Мы тепло попрощались. Скромная фигура в потертом мундире, прижимающая к боку обновленный ящик, растворилась в уличной суете, став частью пестрого петербургского потока.
Я остался на пороге. Мимо грохотали кареты, спешили люди, орали разносчики — город жил своей обычной, суматошной жизнью, не подозревая, что только что мимо прошел гений.
Ирония судьбы: я ворочаю почти миллионами, спасаю династии, «строю» заводы, а, возможно, самое важное дело за сегодня — пара латунных петель. Я дал ему надежный инструмент, спас нервы и пару шедевров, которые могли бы погибнуть в дорожной тряске на ухабах русской истории. Картины, которые переживут и меня, и Юсуповых, и саму Империю.
Усмехнувшись, я развернулся обратно, вглубь своего сияющего царства. Там, наверху, среди чертежей на полу, меня ждал Кулибин.
На душе было светло. Я сделал дело и получил в награду зеркало, в котором наконец-то увидел себя настоящего.
Глава 19
Иль-де-Франс, Франция, февраль 1810 г.
Солнце слепило беспощадно, но грело не лучше, чем блеск бриллиантов на шее покойницы — небеса, похоже, окончательно охладели к этой земле. Зима в этот год вцепилась в Европу мертвой хваткой, выстужая города с чисто русской хваткой. Даже благословенный Мальмезон, укрытый плотным, грязным саваном снега, растерял величие, а мраморные боги, торчащие из сугробов, напоминали теперь озябших нищих на паперти.
Жозефина Богарне затворилась в оранжерее, в единственном бастионе, который еще не сдался морозам. Под стеклянным куполом, среди сотен роз, свезенных со всего света, воздух стоял пропитанный духом вечного лета. Однако сегодня этот аромат бил в голову приторной сладостью.
Механически, словно заводная кукла, она терзала лепестки «Сувенир де ла Мальмезон» — сорта, выведенного садовником в честь ее былого триумфа. Совершенные кремово-розовые бутоны казались насмешкой над её собственной жизнью.
Открывающиеся двери впустили внутрь струю ледяного воздуха, заставившую розы содрогнуться. Плотнее закутавшись в кашемировую шаль — трофей Египетского похода, — Жозефина увидела на пороге мадемуазель Аврильон. Верная камеристка сжимала серебряный поднос с почтой и свежим номером «Le Moniteur Universel» так, словно несла заряженный пистолет. Бледность, опущенные веки, поджатые губы — весь вид девушки кричал
