только в памяти.
Я закрыл глаза. Заснул.
В понедельник утром Тамара осмотрела меня снова. Сотрясение — лёгкое, голова кружилась слабее.
— Отпускаю. На больничный — две недели. Постельный режим первые три-четыре дня, потом — потихоньку. Никаких физических нагрузок.
— Понял.
— И — не пей. Это важно при сотрясении.
— Не пью почти.
— И не начни.
Меня отвезла в Краснозаводск дежурная машина. Высадили у моего дома. Я с трудом поднялся по лестнице — голова кружилась, в коммуналке тихо, никто не видел меня вошедшим. Я зашёл в свою комнату, лёг.
Через час Нина Васильевна постучала.
— Алёша? Ты дома?
— Дома.
Она зашла. Увидела меня — лежащего, бледного, с повязкой на голове.
— Господи. Что случилось?
— ДТП. Лёгкое. Сотрясение, ушибы. Тамара отпустила.
— Сейчас.
Она вышла, через десять минут вернулась — с бутылкой настойки, с горячим бульоном в чашке, с горчицей и с грелкой.
— Сядь. Поешь — полегче будет.
Я сел. Она поставила чашку — куриный бульон. Я ел медленно. Она сидела на стуле напротив, смотрела.
— Алёша.
— Что?
— Ты не первый раз.
— Что не первый раз?
— В травмпункт. Ты осенью был — после хулиганов. Зимой что-то говорил про головную боль. Сейчас — снова.
— У меня работа такая.
— Знаю. Но — береги себя.
— Берегу.
Она помолчала.
— Кто рядом ехал?
— Демин — постовой. У него рука сломана. И водитель Петя — у него в порядке всё, отделался.
— Значит, тебе повезло.
— Повезло.
Она кивнула. Поправила одеяло на мне. Встала.
— Лежи. Я Ирине позвоню — у меня в коридоре телефон, скажу.
— Спасибо.
Она вышла.
В обед Ирина пришла. В пальто, в руке — пакет с продуктами и с книгой. Села на стул у моей кровати.
— Алексей.
— Ира.
— Как?
— Лёгкое.
— Голова болит?
— Кружится. Не болит сильно.
Она подвинула стул ближе. Положила руку на моё плечо. Молчала.
— Ира.
— М?
— Прости.
— За что?
— За испуг.
— Да я знала, что ты опер. Это часть работы. Просто — не люблю.
— Никто не любит.
— Тамара — сказала, что ты в порядке?
— Сказала.
— Хорошо.
Она оставалась около часа. Я полусонный, говорил мало. Она читала вслух — взяла книгу из моей стопки, Чехова, того самого, которого Боба мне подарил. Голос её был — низкий, ровный, как у Нины Васильевны, когда та читала. Я слушал и плыл в полусне.
К двум она ушла.
— Завтра приду.
— Хорошо.
Во вторник я лежал. Спал часто. Сны были — путаные, с лицами Алёши, Ильина, Лидии, Терентьева. Просыпался — головокружение слабее, но всё ещё было.
В обед Горелов пришёл. С пакетом яблок.
— Алёша.
— Юр.
Сел у кровати. Молчал секунду.
— Я в курсе с воскресенья. Мне Нечаев позвонил. ДТП оформили — встречная «Волга», водитель пьяный, хорошо что не врезался в нас лобовой.
— Хорошо.
— Тебе — две недели больничного. Демину — три. Петя в порядке.
— Хорошо.
— Тебя кто-нибудь специально подталкивал на ту дорогу?
Я смотрел на него.
— Что?
— Я думаю — это случайность. Но — учитывая всё, что у нас сейчас, — я хочу проверить.
— Проверяй. Но — мне кажется, случайность.
— И мне. Просто — после Сторожева — я подозрительный.
Я кивнул.
— Юр.
— Что?
— На работе — что?
— Тихо. Ирина продолжает по Потапову. По Воронову А. М. — ждём ответ из Москвы. Я по Лапшину готовлю поездку — собираюсь на следующей неделе ехать в Ростов, без тебя. Согласен?
— Согласен.
— И — Чуня. Он опять появлялся. На прошлой неделе. Две встречи с какими-то людьми в кафе на Комсомольской. Хорь сообщил.
— Не брать.
— Не беру. Просто — наблюдение.
— Хорошо.
Он посидел ещё — рассказал про Аню, детей, обыкновенные новости. К трём ушёл.
В среду девятнадцатого марта Ирина пришла снова. Принесла мне книги — Бунина, Цветаеву. Положила на тумбочку.
Сидела рядом. Я был в этот день яснее — голова не кружилась, я мог сидеть.
— Лучше, — сказала она.
— Лучше.
Молчали.
— Алексей.
— Что?
— Ты меня не спрашивал.
— О чём?
— Почему я одна.
Я смотрел на неё. Она смотрела в окно.
— Не моё дело было.
— Я скажу. — Она перевела взгляд на меня. — Я была замужем.
— Знал. Слышал — он умер.
— Да. — Она помолчала. — Андрей. Был врачом, хирургом. В Ростове, мы с ним там жили после распределения. Молодой — мне двадцать пять, ему двадцать восемь. Поженились в семьдесят первом, в семьдесят втором — поехали в Ростов.
— Дальше.
— В семьдесят третьем — заболел. Мне было непонятно сначала: усталость, потом боли. Поехал на обследование — рак желудка. Запущенный, операция уже не помогала.
— Сколько он жил?
— Полгода. С июня по декабрь семьдесят третьего.
— Боже.
— Да. — Она сложила руки на колени. — Я ухаживала. Не просто — потому что жена. Он был врач, и понимал, что с ним. Это было — сложнее, чем если бы не понимал. Он точно знал, в каком он положении. Это его — съедало быстрее, чем сам рак.
Я слушал. Не перебивал.
— Когда он умер — мне было двадцать семь. Я вернулась в Краснозаводск, к родителям. Мать была ещё жива — умерла потом, в семьдесят шестом. Отец — раньше, в шестьдесят восьмом. Я — устроилась в прокуратуру, через знакомых. Стала помощником. Жила одна — мать к тому времени уже плохая была, я её больше выхаживала, чем общалась.
— А после её смерти?
— Одна. Совсем одна. С семьдесят шестого по семьдесят девятый — три года. Не хотела никаких отношений. Не могла даже думать. Это было — такое выгорание, что я думала, никогда не пройдёт.
— И?
— Прошло. Не сразу. Постепенно. Сначала — стала просыпаться без тяжести в груди. Потом — стала видеть людей вокруг, не только функции, а как людей. Потом — увидела тебя, в начале лета.
Я смотрел на неё.
— Меня?
— Тебя. Когда ты пришёл в прокуратуру первый раз — по Громову. Я тогда ещё не знала, что что-то будет. Просто — заметила, что ты
