другой. Не как обычные опера. Спокойный. И — глаза, в которых что-то.
— Что?
— Боль. Я — узнаю боль. Я её сама носила.
Я молчал. Думал — она увидела во мне моё, чего я ей никогда не объяснял. Двойную природу. Маша. Зою. Чужое тело, чужую жизнь. Она этого не понимала рационально, но видела через мои глаза.
— Ира.
— Что?
— Ты ничего об этом не говорила раньше.
— Не время было. Сейчас — пришло. Ты лежишь у меня, бледный, после ДТП. Я подумала — вот и я могу его потерять, как Андрея. И — поняла, что не выдержу второго раза. Поэтому — рассказываю сейчас. Чтобы ты знал. Чтобы — у нас не было между нами таких пустот.
Я взял её руку. Держал.
— Ира.
— Что?
— Спасибо.
— Не за что.
Она наклонилась, поцеловала меня в лоб. Над повязкой.
— Лежи.
— Лежу.
Она ушла к семи — с работы её отпустили на час, она задержалась. Обещала прийти завтра вечером.
Я лежал, думал.
Андрей. Хирург. Полгода умирания при понимании. Ирина — выходила.
Это объясняло её. Спокойствие, которое я в ней видел с первой встречи. Силу, которая меня поразила. Прямоту, без которой она не могла. Это всё — было выработано в те шесть месяцев, когда она ухаживала за мужем. Когда умирал человек, которого она любила, и они оба знали.
Когда она пятый раз с ним прощалась — каждое утро, не зная, проснётся ли. Это её сделало.
И — она увидела во мне «боль». Это было — точно. Я ношу боль. Маши нет. Жизни той нет. Я в чужом теле. Она это чувствовала, не зная подробностей.
Это было — глубокое признание.
В четверг и пятницу я лежал. Постепенно вставал — на короткие промежутки. Голова уже не кружилась, только лёгкая слабость. Тамара пришла на дом в пятницу — она с нашими операми так делала, без записи на приём — посмотрела меня, сказала:
— Дальше — без тебя обхожусь. На работу — со среды следующей недели, не раньше.
— Хорошо.
В выходные я отдыхал. Нина Васильевна готовила, Ирина приходила в субботу и воскресенье. Мы сидели в моей комнате — она читала, я слушал. Иногда — говорили. Тихо, обычно.
В понедельник двадцать четвёртого марта я был уже почти в порядке. Встал утром, помылся, оделся в обычное. Не в форму — в свитер и брюки. До среды — два дня ещё дома.
Нина Васильевна на кухне резала овощи на суп.
— Алёша.
— Что?
— Ты сегодня — другой.
— Какой?
Она подумала.
— Спокойнее. Как будто что-то решил.
Я смотрел на неё.
— Решил.
— Что?
— Что — здесь. Не там.
Она не спросила, что значит «здесь» и «там». Просто кивнула.
— Хорошо, что решил.
— Хорошо.
Молчали.
— Нина Васильевна.
— М?
— Спасибо.
— За что?
— За всё.
Она посмотрела на меня. Спокойно.
— Это — не за что. Это — нормально.
Она вернулась к овощам. Я сидел, смотрел, как она режет морковь. Тонкие ровные кружочки. Привычная работа.
Жизнь шла.
Глава 15
В среду двадцать пятого марта я вышел на работу.
Утром Нина Васильевна не отпустила без завтрака — каша, чай, бутерброд с сыром.
— Не сразу всё взваливай на себя.
— Не буду.
— Командировка — серьёзная?
Я подумал. Сказал:
— Серьёзная. Но — не опасная физически. Просто долгая.
Она посмотрела на меня. Кивнула.
— Береги.
Я ушёл.
В отделе Горелов встретил меня с пачкой бумаг — оформленные за неделю моего больничного дела, которые ждали моей подписи.
— Подпиши, и поедешь.
— Куда?
— В Ростов. Я договорился с Семушкиным — это мой знакомый из тамошнего управления, мы вместе на курсах в Москве были в семьдесят четвёртом. Он Лапшина уже навестил, провёл предварительный разговор. Лапшин согласен — но только при тебе лично. Семушкин нас встретит на вокзале.
— Когда выезжать?
— Завтра вечером. Поезд номер пятнадцать, в семь сорок. До Ростова — двадцать восемь часов. На месте будешь в пятницу утром.
— Хорошо.
— И вот ещё.
Он положил передо мной конверт.
— От Митрича. Принёс утром. Сказал — для тебя в дорогу.
Я открыл. Внутри — листок и фотография. Листок:
«Алексей, Стрельцов передаёт привет. Если будешь возвращаться через Москву — он будет в кафе „Восток“ у Курского вокзала в воскресенье 30 марта, с одиннадцати до часу. С документом для тебя. Стол у окна, за газетой. Узнаешь по фотографии. М.»
Фотография — пожилой мужчина лет семидесяти, с седыми волосами, в пиджаке. Лицо узкое, серьёзное. Взгляд прямой.
Я перечитал листок. Митрич всё устроил — встречу в Москве, с документом, который Стрельцов не отправил по почте. Видимо — серьёзный документ, не для письма.
— Юр.
— Что?
— Останавливаюсь в Москве на воскресенье. Билет назад — на воскресный вечер. Согласен?
— Оформлю.
К Нечаеву я зашёл в одиннадцать. Объяснил — едем в Ростов, оформляем допрос Лапшина через Ростовскую прокуратуру по поручению нашей.
— Ирина в курсе?
— Готовит поручение, я заберу его сегодня в прокуратуре.
— Возвращение?
— Вечером в воскресенье. В Москве задержусь на полдня — встреча с человеком, который передал мне материалы по Воронову А. М. Хочу взять у него ещё что есть.
Нечаев кивнул.
— Воронов.
— Да?
— У меня к тебе вопрос.
— Слушаю.
— Воронов А. М. — я хочу понять. Это твой родственник?
Я смотрел на него.
Я уже отвечал на этот вопрос — Горелов спрашивал в гл. 13 косвенно, Лидия спросила прямо. Я отвечал «однофамилец» или «не родственник». Сейчас — Нечаев, мой непосредственный начальник, спрашивал прямо.
— Пётр Семёнович. Это — длинная история, которую я сам не могу объяснить полностью. Я с ним не родственник по документам. Но — он мне как родственник по обстоятельствам, которые я не выбирал.
Нечаев смотрел на меня. Долго.
— Хорошо. Не спрашиваю больше.
— Спасибо.
Он подписал командировочное.
— Воронов.
— Да?
— Ты уже не такой, каким приехал в августе.
— В каком смысле?
— Тогда ты был — молодой опер с полу-московской выправкой. Сейчас — у тебя глаза человека, который знает больше, чем говорит. Это нормально для нашей работы. Но — иногда я смотрю на тебя и
