свое. Темнота накатила волной, утаскивая меня в тяжелое, без сновидений, забытье.
Проснулся я, когда серые сумерки утра уже сменились мутным светом петербургского полдня.
В слуховое окно бил скупой, рассеянный свет. Дождь перестал барабанить по крыше.
Парни тоже просыпались. Я сел, протирая лицо ладонями. Голова была тяжелая, во рту — привкус кошачьего туалета, тело затекло. Не сказать, что мы выспались как младенцы, но свинцовая тяжесть ушла. Руки больше не дрожали. Злость, холодная и расчетливая, вернулась, а вместе с ней прибавилось и сил.
День начался. И нам предстояло сделать очень много.
Живот подвело так, что казалось, урчание слышно даже на первом этаже. Организм, переживший стресс и холодную ночевку, требовал топлива.
Первым делом я глянул на своих бойцов. Упырь проснулся и сидел, привалившись к стене баюкал руку. Кот, хоть и оклемался немного, все еще был бледным.
— Так, инвалидная команда, — негромко скомандовал я. — Подъем. Дуйте на кухню.
Кот с трудом разлепил глаза, поморщился от света.
— А ты?
— А у меня еще обход. Идите. Только слушайте сюда внимательно. — Я строго посмотрел на них. — Если кто спросит — упали, дрова кололи, подрались с местными, что угодно. Но чтобы ничего о произошедшем. Поняли?
— Поняли, — буркнул Упырь, пряча перевязанную руку в рукав куртки.
— И главное. — Я поднял палец. — На кухне Даша. С ней — с вежеством. Заходите чинно, шапки ломаете. Скажешь: «Дарья, душа-девица, Сеня кланяться велел. Просил, если осталось чего в котлах, покормить». Не требовать. И девчонок, помощниц ее, не задирать и за косы не дергать. Узнаю, что обидели — лично уши оторву. Нам с кухней дружить надо.
— Да мы че, звери? — обиделся Кот. — Все сделаем по-людски.
— Вот и идите. Пожрите горячего — и сразу сюда, отлеживаться. Вам силы нужны.
Парни, кряхтя, поплелись к люку.
Я спустился следом, выскользнул во двор.
Дождь перестал, но воздух был сырой, тяжелый, пахнуло мокрым кирпичом и дымом. Я пересек грязный двор, стараясь не шлепать сапогами по лужам. Вот она, наша конюшня.
Тихонько заглянул.
В нос ударил густой, теплый дух: сено, лошадиный пот, навоз.
Гнедой стоял в углу, лениво пережевывая сено. А рядом, зарывшись в копну с головой, спали мои волки.
Васян раскинулся широко, как богатырь на печи. Рядом, свернувшись клубочками, сопели Шмыга и Спица. Мелкие жались к теплому боку Васяна, как щенки.
Живые.
Я выдохнул, чувствуя, как отпускает тугая пружина внутри. Спят. И пусть спят.
Будить не стал.
Теперь обратно.
В коридоре приюта я нос к носу столкнулся с Ипатычем.
— О, какие люди… — Он прищурился, глядя на меня поверх поленьев. — Какими судьбами?
— Дела, Ипатыч, дела, — уклончиво ответил я. — Слушай, есть у нас в хозяйстве доски лишние? И гвоздей жменя.
Старик остановился, сдвинул шапку на затылок.
— Доски? А на кой тебе?
— Да там, в кладовке, люк на чердак хлипкий. Заколотить его надо наглухо.
— Зачем это? — удивился старик. — А как лазить-то?
— А нечего там лазить, — жестко сказал я. — Сквозняк только гуляет, тепло выдувает. Да и пацаны повадились туда бегать. Нечего им там делать без спросу. Заколочу — спокойнее будет.
В этом была железная логика. Чердак теперь наш. Мне не нужно, чтобы кто-то сунул туда нос. Или чтобы мои оболтусы шастали в приют, когда им вздумается. Вход только один — с улицы, через черный ход.
— Хозяйственный ты парень, Сенька, — одобрительно крякнул Ипатыч. — Дело говоришь. Порядок должон быть. Поищу чего.
— Спасибо. — И я направился к кабинету директора. Нужно было убедиться, что там все тихо.
Постучал и, не дожидаясь ответа, чуть приоткрыл дверь.
Владимир Феофилактович сидел за столом, что-то чертил в воздухе пальцем. Рядом, на приставном стуле, сидел Костя.
— … ибо чистописание, Константин Дмитриевич, есть дисциплина ума! — вещал директор, сияя от энтузиазма. — Вот, посмотрите на эту «а». Хвостик должен быть изящным!
Костя кивал, старательно выводя что-то в прописи.
Я постоял секунду в дверях. Они меня даже не заметили, увлеченные процессом. Идиллия. Деликатно кашлянул, прерывая урок.
Владимир Феофилактович вздрогнул, перо в руке Кости дрогнуло, оставив кляксу.
— А, Арсений! — учитель поправил пенсне, возвращаясь из мира каллиграфии в суровую реальность. Взгляд у него сразу потух, плечи опустились. — Ты что-то хотел? Случилось что? Или… полиция?
— Типун вам на язык, Владимир Феофилактович. Тихо все. Разговор есть. Касательно пополнения.
Я вошел и плотно прикрыл за собой дверь.
— У нас еще четверо мелких, — сказал я сразу без обиняков. — Они сейчас отсыпаются. Оформить бы их надо. Официально. В воспитанники. В списки внести.
Владимир Феофилактович тяжело вздохнул, снял пенсне и потер.
— Арсений… Голубчик. В какие списки? Мы сами тут на птичьих правах. Ты же знаешь. В кладовой — мышь повесилась. Куда ж еще четверых? Чем я их кормить буду? Своей совестью?
— Об этом не беспокойтесь, — жестко перебил я. — Я не нахлебников привел. Харч полностью на мне. Помогал и буду помогать!
Владимир Феофилактович вскинул на меня взгляд. В нем была смесь надежды и страха. Он догадывался, откуда деньги, но предпочитал не спрашивать. Потому что иначе пришлось бы закрыть приют и выгнать всех на улицу.
— С вас, Владимир Феофилактович, только крыша над головой, койка в спальне и… — я кивнул на замершего Костю, — наука. Чтоб не зверенышами росли. И чтоб бумага была, все чин по чину: воспитанники такие-то, приняты тогда-то.
Он помолчал, глядя на огонь в печи. Потом махнул рукой — обреченно, но решительно.
— Ладно. Коли вопрос пропитания решен… Веди. Пусть Дарья их в баню сперва, вшей выведет, а потом ко мне. Впишем в книгу. Не гонять же детей на мороз, когда приют и так — одно название…
— Спасибо, — коротко кивнул я. — Не пожалеете.
Я повернулся, чтобы уйти.
— Арсений, — тихо окликнул меня Владимир Феофилактович.
Обернулся.
— Спасибо. Если бы не ты… Мы бы тут…
— Прорвемся, Владимир Феофилактович, — усмехнулся я, хотя на душе кошки скребли. — Главное — пишите. Красиво пишите. Чтоб комар носу не подточил.
На кухне жизнь, в отличие от кабинета директора, била ключом, хоть и била она по пустым желудкам. Тепло, пар, звон ложек.
Мои орлы уже устроились за длинным скобленым столом. Кот, забыв про контузию и бледность,
