из темноты низкий потолок, закопченные стены, узкую койку, застеленную лоскутным одеялом, и маленький столик, привинченный к полу.
Пол под ногами едва заметно ходил ходуном — баржа все-таки была на плаву кормой.
В нос ударил густой, настоявшийся запах: смесь дешевой махорки, жареной рыбы, старой, мокрой пеньки и чего-то кислого. В красном углу тускло поблескивал оклад иконы Николая Чудотворца. А рядом на гвозде висел старый, рассохшийся штурвал — видимо, память о былой морской жизни.
— Располагайся. — Митрич скинул тулуп. — Сейчас чайку сделаем.
Он засуетился у маленькой печки-чугунки, выводящей трубу прямо в окно.
— Давно ты здесь? — спросил я, оглядываясь.
— Второй год кукую, — отозвался старик, гремя заслонкой. — Место тихое, заводские не гоняют, я им иногда рыбки подкину или сторожем подсоблю. Одно плохо — зима. Боюсь я, Сенька. Лед встанет — может раздавить старушку. Корпус-то гнилой. Трещит по ночам так, что аж жутко.
Я взял кружку с горячим чаем, обхватил ее ладонями, чувствуя, как тепло расходится по телу.
— А трюм? — спросил я. — Большой?
— Ого-го! — Митрич развел руками. — Там полк солдат спрятать можно. Только сыро, вода на дне стоит. Я туда не лажу, крысы с кошку размером.
Я посмотрел на Митрича. Старик выглядел уставшим. Морщины, седина, руки дрожат после стрельбы. Не для него эта война. Тяжело ему с яликом по Неве шнырять.
— Слушай, Митрич, — начал я издалека. — Ты мужик мировой, спас нас сегодня. Но ведь не мальчик уже. Тяжело тебе тут одному куковать. Холод, сырость, крысы эти… А ну как лед и правда раздавит?
Митрич вздохнул, прихлебывая чай из блюдца.
— А куда ж мне деваться, Сень? На квартиру денег нет. В богадельню не хочу.
— А если помечтать? Чем бы занялся, если бы возможность была?
Глаза старика вдруг загорелись молодым, шальным блеском.
— Эх… — Он мечтательно закатил глаза. — Кабы возможность… Я б, Сенька, трактир открыл. Или портерную, у воды. Небольшую такую, столов на пять. Чтоб чисто было, скатерти белые. Я ж коком на флоте служил, уху варить умею — ум отъешь! Стоял бы за стойкой, рюмки протирал, половым подзатыльники отвешивал, чтоб, значитца, не воровали… Вот это была бы жизня! И сам при деле, и люди уважают. Трактирщик — это фигура!
Он замолчал, грустно усмехнувшись, и махнул рукой.
— Да только где ж денег взять? Это ж капитал нужен, патент…
Я поставил кружку на стол. Звук получился весомый.
— Будет тебе трактир, Митрич.
Старик уставился на меня, не веря ушам.
— Ты шутишь, что ли? Откуда?
— Не сразу. Но будет. Слово даю. Мы сейчас дело одно раскручиваем… Если выгорит — помогу. Мне свой человек в таком деле нужен. Надежный. Чтоб место было, где встретиться, поговорить без лишних ушей. Твоя портерная — идеально подойдет. Да и мне частичка в карман упадет.
Митрич смотрел на меня, как на икону Николая Угодника. В его взгляде появилась надежда — робкая, но живая.
— Сенька… Да если так… Я ж для тебя…
— Но ты нам тоже помоги, — перебил я, возвращая разговор в деловое русло. — Баш на баш.
— Все, что скажешь!
— Помнишь, ты про склады говорил? Кокоревские?
— Ну.
— Мы их навестим. Скоро. И если все пойдет по плану, у нас будет много мануфактуры. Сукно, шерсть. Хороший товар. Кое-что нам нужно, кой чего тебе. Но далеко не все.
Я наклонился к нему через стол.
— Мне нужен покупатель, Митрич. Но не барыга с Апрашки, который за копейку удавится. И не мазурики с Сенной. Мне нужен серьезный человек. Купец, артельщик, портной — плевать. Главное, чтобы взял оптом, заплатил честно и лишних вопросов не задавал. Есть у тебя такие на примете?
Митрич задумался, почесывая бороду. Лоб его прорезали глубокие морщины.
— Мануфактура, говоришь… Серьезные люди… — бормотал он. — Есть один человечек. Грек. Спирос зовут. Мужик тертый, но слово держит. Если товар добрый — возьмет. И цену даст настоящую.
— Вот это уже разговор. — Я хищно улыбнулся. — Как товар будет на руках — сведешь меня с ним.
— Сведу, — твердо кивнул Митрич, протягивая мне широкую, мозолистую ладонь. — Клянусь бородой святого Николая, сведу!
Мы ударили по рукам. Баржа скрипнула гнилыми шпангоутами, словно подтверждая сделку. За окном занимался серый петербургский рассвет, обещая новый, тяжелый, но прибыльный день.
Чай допили быстро, обжигаясь, но с чувством. Тепло разлилось по жилам, слегка притупив мандраж после стрельбы.
— Пора, Сенька. — Митрич с стуком поставил кружку на стол. — Ночь не резиновая. Скоро светать начнет, а нам светиться на воде резону нет.
Мы выбрались из уютного, пропахшего махоркой нутра баржи обратно на палубу. Холод тут же вцепился ледяными когтями.
Отчалили тихо. Митрич греб без всплесков, весла входили в черную маслянистую воду, словно нож в масло. Сразу было видно — мастер. Я сидел на корме, придерживая мешок с инструментом, и смотрел по сторонам.
Река жила своей ночной, опасной жизнью. Где-то гудели буксиры, перекликались сторожа на пристанях.
— Пригнись! — вдруг сипло шепнул Митрич, резко налегая на левое весло.
Я послушно сполз на дно ялика.
Из тумана, со стороны Литейного, вынырнул хищный силуэт. Паровой катер. Речная полиция. На носу горел яркий прожектор, шаря лучом по воде, труба плевалась искрами.
— Водяные… — процедил Митрич. — Ищут кого-то. Может, и нас.
Катер шел быстро, поднимая волну. Луч прожектора скользнул по набережной, выхватил кусок гранита, причальные кольца… Еще немного, и он нащупает нас посреди реки, как муху на скатерти.
Но Митрич знал свое дело.
— Держись, — шепнул он.
Ялик резко вильнул в сторону и юркнул в густую тень огромного, неуклюжего сооружения, пришвартованного у берега. Это была плавучая прачечная — длинная деревянная барка с надстройками, откуда даже ночью тянуло щелоком, мылом.
Мы замерли, прижавшись бортом к склизким доскам. Катер пропыхтел мимо. Луч прожектора мазнул по крыше прачечной, но нас в мертвой зоне не зацепил. Волна от него качнула ялик, ударив о борт барки, но звук потонул в шуме паровой машины.
— Пронесло, — выдохнул я. — Лихо ты, Митрич.
— А то, — усмехнулся старик в бороду. — Я тут каждую щель знаю. За этой прачечной я от таможни не раз уходил. Они ж, дураки, по фарватеру прут, а я по кромке, по теням…
Мы
