уже теперь он знает, как можно применять эти знания. Скоро мы начнём делать такое чудо-оружие, что изменит ход истории.
Совещание на сегодня закончилось. Началась пьянка — к моему некоторому сожалению, вынужденная мера, чтобы сплотить людей. И работает данный механизм как в этом времени, так и в будущем. Недаром же каждое предприятие так и норовит в год по десять корпоративов устроить, прикрываясь всякими там тимбилдингами, чтобы объединять людей общими идеями.
Так вот, для славянского населения VI века подобные технологии работают, в десять, а может, и во все сто раз сильнее, чем на людей из будущего. В этом времени поделиться куском хлеба — это нечто сакральное, божественное.
Ну а выпить того же самого дорогущего вина, которое предоставляет князь, или хорошего ячменного пива… А люди отнюдь не стремятся ячмень перерабатывать в пиво — скорее его едят. И вот такое роскошество и гостеприимство с моей стороны тоже играет на пользу — и установлению моей власти, и сплочению всех тех старейшин, которых я привлекаю для вот таких совещаний.
— Мне сказали, что ты рамейскую Василису пользовал, — вот с такой претензией встретила меня в нашей спальной комнате жена.
Уже проступали контуры животика, уже изрядно бурлили гормоны внутри моей женщины — и можно было ожидать чего угодно от беременной женщины. Я даже посмотрел на ладони Людмилы, чтобы убедиться, что там нет ножа или какого другого оружия.
— И она ни в какое сравнение не идёт с тобой, — спокойно сказал я.
Вдруг резко пропал боевой запал у моей жены. Наверное, она не знала, как на это реагировать. Наверняка же сравнивала себя с византийской императрицей, да еще и в пользу Феодоры. А тут такое признание от мужа…
— Я не хочу никого, кроме тебя. Я не хочу, чтобы ты пользовал других женщин, — призналась Люда, опустив глаза.
Я подошёл и обнял жену. Да, фантазии об отношениях Феодоры и её делах меня посещали, но с этим я боролся вполне успешно. А вот как может бороться с этим императрица — вот это ещё тот вопрос.
Но то, насколько страстной, откровенной и огненной была наша встреча, не должно пройти мимо даже такой искушённой в любви женщины, как Феодора. Или я совсем не понимаю в подобных делах, или откровенно в этом времени ромейки «зажрались».
— Я тебе сейчас покажу кое-что из того, что никогда не показывал императрице, — сказал я, начиная раздеваться.
— Ой, да что я там не видела? — фыркнула Люда, но в её голосе уже не было прежней резкости.
Она начала развязывать тесёмки и верёвки на своём мудрёном платье — сшитом здесь, на месте, из той самой ткани, которую мы производим в товарном количестве благодаря предельному механизму.
Ткань эта, кстати, была настоящим чудом для этих времён. Мы наладили производство льняных и шерстяных полотен, используя усовершенствованные ткацкие станки — те самые, что я помнил из будущего. Теперь славянские мастера могли создавать материи, не уступающие византийским, а в чём-то даже превосходящие их. Но главное, что много. Столько, сколько будет шерсти, или льна.
Я улыбнулся, глядя на жену. В её движениях, в том, как она нервно теребила край ткани, я видел не только ревность, но и страх — страх потерять то хрупкое равновесие, что установилось между нами.
— Ты не понимаешь, — сказал я мягко, беря её за руки. — Дело не в том, что я видел или делал. Дело в том, кого я выбираю. И я выбираю тебя. Всегда выбирал.
Люда замерла, её глаза блеснули — то ли от слёз, то ли от сдерживаемого гнева. Но потом она вздохнула, и её плечи расслабились.
— Ладно, — произнесла она наконец. — Но если ещё раз услышу…
— Не услышишь, — перебил я её, притягивая ближе. — Потому что кроме тебя мне никто не нужен.
Лукавил? Может быть. Но в этот момент я думал именно так, не иначе.
Мы обнялись, и на мгновение весь мир сузился до этого мгновения — тепла её тела, запаха её волос, тихого стука её сердца рядом с моим.
Но даже в этой тишине я не мог перестать думать о делах. О селитре, которая ждёт своего часа в ямах. О кузнецах, которые копят силы для нового рывка. О послах, что скоро прибудут из земель венедов и гепидов. О том, как удержать этот хрупкий союз, пока авары не решили нанести удар первыми.
«Власть — это не только мечи и щиты, — подумал я. — Это и вот такие мгновения. Умение говорить, убеждать, дарить уверенность. И даже любовь — тоже оружие, если использовать её правильно».
Глава 22
Киев.
2 октября 531 года
Киев — мать городов русских? Или уже нет? Хотя… Пусть будет матерью, что стоит мой Славгород объявить отцом?
Вот такими вопросами я задавался, находясь на территории этого, как оказалось, чрезвычайно древнего города. Возможно, археологи будущего будут немало удивляться тому, что в какой-то момент, а конкретно в 531 году от Рождества Христова, Киев вдруг стремительно вырос и объединил вокруг себя целую агломерацию небольших городков, а точнее — городищ.
Что тут появились производства, например, бумаги, бетон делали, много, пусть и не настолько, как в Славграде, металлообработки.
В последние месяцы в Киеве шла поистине масштабная стройка. Разведка сработала неплохо. Да, в общем-то, и в степи все прекрасно знали: в этом году авары намерены жёстко спросить со своих подчинённых антов. Поползли же слухи, что авары, дескать, не те, что теперь можно им отказывать. Так что карательная акция нашим врагам нужна.
И дело было не только в том, что авары собирались взять большую дань. Урожай у антов в этом году получился едва ли не в полтора раза богаче обычного. Так что и с этой стороны можно было рассчитывать на солидные поступления. Но кочевники преследовали и иную, куда более опасную цель: они хотели привлечь как можно больше мужчин из славянского союза племён для своей будущей войны.
Что особенно тревожило — воевать авары, судя по всему, намеревались именно с нами, со склавинами, по большей части прибегая к силе антов. И едва ли они не знали о том, что у нас с антами прочный союз. Более того, даже моя любимая жена была родовитой представительницей этого славянского союза племён.
Видимо, каган аваров посчитал наш союз непрочным — полагал, что он развалится сразу после первого же удара. По его расчётам, антам ничего не останется, кроме как покориться и выполнить все требования своих
