под удар сердца, а уложиться в межударный промежуток. В доли секунды.
Это требовало знать свой пульс на огневом рубеже. Поэтому я знал его. Мерил пальцами, как привык.
Затем постановка хвата и изготовка оружия под мою короткую руку. Казенный Марголина подогнан под чужую кисть.
Под более длинную и широкую ладонь, рукоять не совпадала с моими пальцами. Харченко по моей просьбе, тут он удивился, откуда я знаю про такое, нарастил рукоять самодельной деревянной накладкой.
Подогнал ортопедически под мою кисть, чтобы ствол сам ложился в линию руки, без доворота кистью. Подгонка рукояти под конкретную ладонь известна в стрелковом спорте.
Но тонкую ортопедическую подгонку с упором под основание большого пальца на районном уровне не делали. Харченко конструировал такое впервые по моим указаниям.
Ворчал, что я ему голову морочу. Но потом, увидев, как ровно встал ствол, замолчал.
Затем идеомоторная тренировка. Перед каждой серией я закрывал глаза и прокручивал в голове весь выстрел целиком.
Поворот мишени, подъем руки, проход ствола через центр, спуск и попадание в десятку. Мысленный прогон движения перед реальным.
В спортивной психологии это назовут идеомоторикой и поставят на поток много позже. Тогда о таком на районном стрельбище никто не слыхал.
Я подал это Харченко как психологический настрой. Он не возражал.
Стрелки народ суеверный, у каждого свой ритуал перед серией. Моя мысленная работа выглядела как ритуал.
К февралю пистолет пошел вверх заметно. Не до винтовочного уровня, пистолет вообще требует больше лет подготовки, чем винтовка.
Но с пятидесяти-шестидесяти очков за серию я поднялся к ста двадцати-ста сорока из двухсот за полную программу из двадцати выстрелов. Это уже уверенный первый разряд по пистолету, на подходе к мастерскому.
Харченко в последнюю пятницу перед Горьким посмотрел мою программу, записал результаты в журнал и сказал, протирая очки:
— На юниорском в Горьком у тебя еще будет винтовка, пистолет там пока не нужен. Но я тебе скажу так. — Он надел очки. — К взрослому зачету, к Союзу, к твоему Монреалю, который Никитин тебе напел, стрелять будешь из этого. — Он кивнул на Марголина. — Вот к тому времени у тебя пистолет должен стоять как влитой. Год назад ты из него двадцать очков щелкал. Сейчас сто сорок делаешь. Еще год в том же темпе, и будет двести. Откуда ты эти свои штуки берешь, я не спрашиваю. Никитин предупредил, что ты такой особенный. Но штуки эти рабочие. Я их себе записал, у других учеников попробую.
— Так и надо, Никита Сергеевич. Они хорошо работают.
— Посмотрим. — Он закрыл журнал. — Иди. В Горьком добивай винтовкой, пистолет к лету поставим окончательно.
В Горький мы выехали поездом, в ночь, как и год назад, тем же маршрутом, ночным плацкартом.
Только команда была уже не та и сам я другой.
Никитин в этот раз ехал сам, сердце у него позволяло, доктор разрешил.
Пропустить первенство, на которое он готовил ученика весь сезон, он не мог. Сидел в плацкарте на нижней полке у прохода, с папкой документов на коленях и термосом чая в клетчатом чехле.
Лев Борисович тоже поехал. Команда Пензенской области по пятиборью среди юниоров, нас четверо, я первым номером посева, а не последним, как год назад.
За окном тянулась та же зимняя темнота, поля под снегом и огни станций — Никольск, Лунино и другие. Проводница разносила белье в синей обертке, Никитин расплатился за него из командировочных.
Крепкий чай из вагонного титана, с привкусом металла. Никитин достал из сумки домашнее, мать напекла ему в дорогу пирожков с капустой, он разделил на команду.
— Год назад ты ехал сюда первый раз, без меня, — сказал он негромко, когда младшие в команде уснули на верхних полках. — Вернулся с бронзой и с намерением отыграться. Этот год мы с тобой готовились. Теперь едешь со мной, подготовленный еще лучше. Едешь за золотом.
— Голубев и Терентьев тоже там будут?
— Будут. Я узнавал через оргкомитет, заявки поданы. Голубев как обычно дома, в Горьком, опять при своих болельщиках. Терентьев приедет из Москвы, он по-прежнему фаворит. — Никитин отпил чая. — Но год назад они тебя видели другим, с проваленным фехтованием. Таким, как сейчас, не видели. Это твой козырь, они не готовы к тому что у тебя так быстро выросли результаты. Ты приедешь другой.
— Шпага у них тоже за год наверняка выросла.
— Конечно. Голубев шпажист, он на ней всегда силен, у него свой прогресс. Терентьев тоже подтянулся. Не думай, что они стояли на месте, пока ты работал. Но у тебя рост по двум видам сразу, шпага и бег с финишем. Это два вида, в которых ты прибавил больше, чем они. Вот этим и возьмешь их, если сможешь. — Он помолчал. — Я тебе не гарантирую золото. Но гарантирую, что ты будешь биться за него на равных, а не за бронзу, как год назад. Остальное выясним уже там.
Прибыли в Горький утром. Тот же вокзал с башней и шпилем, северный мороз, крепче пензенского, с ветром с Волги.
Автобус оргкомитета отвез нас через весь город на Автозавод, в спорткомплекс «Торпедо». Знакомая гостиница при комплексе, столовая по талонам и мандатная комиссия в фойе.
На комиссии Никитин подал нашу папку. Дошли до меня, председатель глянул в журнал, потом на меня:
— Громов, Пензенская область. Прошлогодний бронзовый призер. — Он сделал пометку. — Стартовый номер семь.
Седьмой номер по высокому посеву, для тех, кого сеют вверху по прошлогоднему результату. Бронзового призера сеяли высоко.
Проверку оружия я прошел у того же стола с оружейным мастером. Подобрал шпагу из казенного фонда, теперь я знал, какую брать.
Перебрал четыре, выбрал по балансу, с центром тяжести ближе к гарде, проверил усилие нажимной головки и электроконтакт. Мастер поставил клеймо и закрепил за номером семь.
Голубева я увидел в фехтовальном зале вечером, на разминке. В зеленой форме «Локомотива», со шпагой, отрабатывал у дальней дорожки.
Он увидел меня через зал и кивнул. Я кивнул в ответ. Рядом с ним стоял Терентьев, в форме ЦСКА, светловолосый, уверенный, прошлогодний чемпион. Тоже посмотрел в мою сторону, как смотрят на знакомого соперника.
Никитин перед отбоем зашел в номер, проверил, все ли на месте к утру.
— Подъем в семь. Завтрак в полвосьмого. В девять в зал, разминка со Львом Борисовичем по шпаге. Открытие в десять, фехтование сразу после начала. — Он остановился в дверях. — Спи.
Он погасил свет и вышел. Я долго лежал в темноте прежде чем заснуть.
Глава 24
Клинки
Открытие первенства
