я построил так, пошел коротким батманом по его клинку, сбил его острие с моей кисти, на которую оно нацелено.
И в тот же темп, не давая ему вернуть линию, уколол в его открывшуюся при батмане руку. Мой батман выбил его защиту, укол прошел. Зажглась моя лампочка.
— Туше Громову. Один-один.
Зал чуть зашевелился, у соседних дорожек кто-то обернулся на наш бой.
Соловьев кивнул сам себе под маской, снова перестроился. Пошел в атаку первым, длинным выпадом в полную руку, в корпус, мощно, растягиваясь в стремительную тонкую дугу.
Я не стал принимать выпад защитой и не стал контратаковать, а поймал бы двойной укол. Я сделал то, что изучал в прошлом году: отступил на полтемпа, разорвал дистанцию ровно настолько, чтобы его острие не достало корпус.
Дал выпаду провалиться в пустоту, и на возврате его руки, когда он закрывался обратно в стойку и кисть его шла назад открытой, уколол его в предплечье с закрытием. Провал атаки и встреча, мой коронный прием на рапире, перенесенный на шпагу, с обязательным закрытием от двойного. Чистая атака.
— Туше Громову. Два-один.
Соловьев опустил клинок на секунду и поправил маску. Я видел через сетку, что он внимательно рассматривал меня.
Тот Громов, к которому он привык по прошлогоднему протоколу, был максимум бронзовым призером с неуверенной шпагой. Сейчас я вел бой на равных, снимал его коронные уколы и брал своими.
Четвертый укол вышел самым долгим. Мы кружили по дорожке, обмениваясь финтами и батманами, клинки звенели в коротких касаниях.
Оба мы не раскрывались, ждали чужой ошибки. Это была чистая дуэль на терпение, кто первый потеряет дистанцию или раскроет линию.
Зрители у соседних дорожек уже стояли с раскрытыми ртами, смотрели наш бой, забыв про свои. Соловьев рискнул первым, сделал резкий бросок вперед, атака стрелой, всем телом, на укол в корпус.
Я не успевал отступить на такой скорости, и даже не пытался. Я встретил его контратакой с оппозицией.
Вытянул руку ему навстречу, в его атаку, уколом в корпус и одновременно гардой и сильной частью клинка отвел его острие в сторону от себя. Его клинок ушел мимо моего плеча, острие шпаги вошло ему в нагрудник. Одна лампочка и моя.
— Туше Громову. Три-один.
Зал отозвался негромкими хлопками с соседних дорожек, где собрались смотреть нашу схватку.
На пятом уколе Соловьев, ведя три-один не в свою пользу, пошел ва-банк. Он понимал, что проигрывает по очкам и рискнул.
Длинная атака с двумя финтами, сложная, многоступенчатая, прямо по учебнику ленинградской школы, красивая, как фраза из фехтовального учебника. Финт в плечо, финт в руку, перевод в бок.
Сразу три обманных движения, чтобы запутать мою защиту. Год назад такая комбинация меня бы и впрямь запутала.
Но я не ловил его финты защитой, не реагировал на обманы, держал клинок и дистанцию, ждал реального удара. Когда после двух финтов он пошел в настоящий перевод в бок, его рука была уже вытянута до предела, кисть открыта на излете комбинации
Тогда я уколол его в эту открытую кисть, в самом конце его красивой фразы, оборвав ее на последнем слоге. Закрылся гардой.
Его перевод не дошел. Вспыхнула моя лампочка.
— Туше Громову. Четыре-один. — Пауза. — Бой за Громовым. Пять… — судья поправился, глянув на счет, — четыре-один, бой окончен по уколам.
Я снял маску. Лицо мокрое, дыхание частое.
Соловьев тоже сорвал маску, раскрасневшийся, тяжело дышащий. Подошел и протянул руку.
— Я тебя видел в прошлом году в протоколе, ты бронзу взял с фехтованием в нижней трети, — сказал он. — Откуда у тебя за год такая шпага? Это не как у пятиборцев. Ты как настоящий фехтовальщик.
— Много работал.
— Работал. — Соловьев усмехнулся, не поверив в простой ответ, как и многие другие до него. — За год с нижней трети до такого уровня не наработаешь. Ну да ладно. — Он мотнул головой. — В финале, если выйдем оба, посмотрим еще раз.
Группу я выиграл начисто, пять побед из пяти, лучший результат в группе. По числу нанесенных уколов один из лучших на всем первенстве. Из нижней трети, где я болтался год назад, я вылетел наверх.
В финальную часть, на выбывание, я попал одним из самых лучших. Первый бой сетки взял уверенно, с незнакомым ростовчанином пять-два.
Во втором одолел москвича из «Динамо», пять-три, эта схватка получилась тяжелее, но я ее взял. И в полуфинальной части сетки мне выпал Голубев.
Тот самый Голубев, горьковский, местный боец, шпажист, год назад взявший серебро. На своих трибунах, при поддержке своих зрителей.
Мы встали на дорожку и зал загудел, болея за него.
— На дорожке готовы? Бой начали.
Голубев знал меня по зональным соревнованиям и по прошлогоднему турниру. Знал мой провал атаки и контратаку в темп.
Он готовился к этому. К моей нынешней форме, выросшей за год, он готов не был, как и все, он не думал, что я так неприятно изменюсь.
Бой пошел жаркий, на равных, укол в укол. Голубев настоящий шпажист, это тебе не Соловьев.
Он был посильнее, тем более это дома, при поддержке зала, поэтому бился злее. Он взял первый укол длинной атакой в руку, поймав меня на сближении.
Я ответил вторым намерением, открыл линию, вызвал его атаку и снял на контртемпе с закрытием. Один-один.
Он взял второй на размене, рискнув на двойной укол, который ему был выгоден как догоняющему. Я выровнял провалом и встречей. Два-два.
Зал кипел. Горьковские трибуны гудели за Голубева, свистели и улюлюкали.
На третьем уколе мой соперник пошел в свою лучшую атаку, стрелой, броском, как Соловьев, только быстрее и злее. Я встретил его контратакой с оппозицией, отведя клинок, но он в последний миг сменил линию.
Обвел мою оппозицию и достал меня в плечо, одновременно поймав мой укол в руку.
— Двойной туше. Громов и Голубев по уколу. Три-три.
На шпаге двойной идет обоим и это держало бой на краю провала. Тот кто возьмет следующие два укола, тот и пробьется в финал.
Четвертый укол. Голубев, наученный горьким опытом, не пошел больше в стрелу, я снимал ее контратакой.
Он выбрал терпеливое ожидание, начал играть клинком. Ждал моей атаки, чтобы взять на встречу, как Соловьев.
Мы кружили, прощупывали друг друга, зал затих в ожидании. Я не пошел на его терпение прямой атакой.
Сыграл его же оружием, открыл нарочно руку, приманкой, вызывая его укол на опережение, в котором он был мастер. Голубев клюнул на мою удочку, пошел в открытую кисть.
На его уколе, который я ждал и
