же была чертовка. Как смотрела на него на всех советах, где бывала у Тушинском лагере. Хороша и недоступна — шляхтянка. Хотя… Так ли недоступна, как казалось? У баб подол же на то, чтобы его кто-то да и задрал.
Улыбка проскочила по его лицу. Раз письма пишет, раз здравия ему, казаку безродному желает, то…
Он вздохнул. Сморщился.
Такой, как она от казака только одно надо — сабля вострая. Ну а если подумать, то еще кое-что — слово сильное, людям, что за атаманом идут сказанное. Люди его ей нужны. Вот и написала. Да и скорее не по своей воле, а со значением.
Он вскочил, потянулся.
— Хорошо! Браты! Хорошо! — Выкрикнул громко.
Лагерь просыпался.
Лето, тепло, ночевали они без шатров, шли налегке. Медленно, хотелось бы быстрее, но пехота и обозы тормозили сильно. Эх, раньше то по Дону они на лодках ходили, а сейчас — словно рать царская стали, пешком.
Поднялся он осмотрелся — полюшко вокруг, леса. Родное все и такое далекое. Не Дон батюшка, не Поле бескрайнее, где его атаманом собратья назвали.
Браты поднимались, собирались. Лагерь готовился к заутрене, а потом выступать. Завтракать по дороге будут. Чем бог послал, у кого чего есть.
Их походный лагерь огласился звоном. Это поп — отец Николай тоже проснулся и созывал по-своему на молитву. Долбил безбожно поварешкой в казан.
Казаку в походе без молитвы никак нельзя. Чтили они эту традицию. И утром на заутреню и вечером на вечернюю — всегда стояли когда могли. И под небом ясным, и под снегом и дождем, коли надо, стояли. Бывало, конечно, когда времени не было, когда враг наседал, давил их, прямо на ходу читал отец священные тексты. Но сейчас-то можно было. Шли они, хоть и поспешали, но помолясь то и день лучше сладится.
Куда шли?
Лучше сказать откуда.
Заруцкий мотнул головой. Ляхи, собаки паршивые, дернул черт к ним уйти. А куда еще? Когда рухнуло все, когда лагерь сам собой развалился. Когда этот царик, черт безрогий, дурень безмозглый исчез куда-то. Тогда и побежали все. Вся эта боярская его дума, все эти чины. Ну и он со своими самыми близкими двинул. Со своими братами, ватагой всей. Ушел. А куда податься? От Москвы — москали пойдут, войска царика другого, Васьки Шуйского. И худо казакам станется, коли так.
На Дон идти? Мысль была. Только чего там делать-то? Это же позор. Ушли за славой, а пришли битые и помятые. И дальше что? А под Смоленском вроде сила, вроде можно сговориться. Вроде бы пообвыкли казаки в лагере тушинском, пообтесались и с ляхами тамошними вроде как сдружились. Только…
Заруцкий сплюнул под ноги, двинулся к речке. Попить и умыться перед заутреней надо бы.
А мысли в голове так и кружились. Ух баба… Всколыхнула сердце она казаку, всю душу вынула. Сна лишился, все думал про нее и про то, что вокруг творится.
И пришла Ивану мудрость в какой-то момент. Лях казаку другом никогда же не был. И товарищем тоже. Жирные паны слишком высоко несут свои носы. Как говорится — сытый голодного не разумеет. Так и под Смоленском вышло. Пришли, вроде как сговорились. Вроде как дело пошло. Но! Работать кому? Верно — казаку. Гулять кому? Тоже верно — пану. А платят кому больше? И снова угадал — тоже пану. А казаку что? Хлеба, может, хотя бы. Да хрен… Причем не тот, что хоть пожевать можно, в капусту там, в квас, а иного рода хрен тот. С которым и каши-то не сваришь.
Вот и утекли казачки.
Заруцкий поднялся от реки. Люди уже собрались, сгрудились близ попа, что молитву вот-вот затевать начнет. Много их было. Больше тысячи. А дальше — дальше считать-то тяжело. Кто пришел, кто ушел. Братов триста с гаком, а остальные, люди вольные. Но постепенно все большей силой воинство обрастало его казацкое.
Земля мать давала силушку.
Отец Николай поднял крест, что на телеге за войском христолюбивым всегда возил. Вроде как гвозди, которыми он его сколотил, он в самом Афоне нашел. Заруцкий в этом, конечно, сомневался. Не был он глуп и понимал многое в этой жизни. Но казаки верили, а раз вера их крепка была и отец служил толково — то и черт бы с ним. Афон или Иерусалим, кузнец деревенский или божий промысел — все едино, коли на дело идет.
Батюшка начал что-то читать, взобравшись на воз и удерживая крест одной рукой. Второй размахивал активно, жестикулировал, указывал казакам на что-то. Крестным знамением себя осенял. Атаман слушал вполуха, думал. Лишь изредка повторял он вместе со всеми другими казаками слова:
— Господи, помилуй!.. Господи, спаси нас!
А думалось о том, кто за девкой шляхтянкой стоит. Кто ее надоумил письма казакам писать в сам Смоленск. Гонца-то они допросили, только слова его какие-то странные были.
Чудные слова, в которые поверить трудно.
Что вроде как со всего юга Руси войско собрано и идет к Москве. Ведет людей православных, не татар, не басурман, господарь, воевода молодой и лихой — Игорь Васильевич, который самому Ивану Великому не сын, а то ли брат, то ли племянник.
Кто таков? Откуда?
То гонец не знал, плечами пожимал. С Воронежа вроде войско вышло. Только вот откуда там оно появилось? Не из земли же раз и родилось. Казаки Донские могли, конечно, там собраться. Но не знал он такого атамана Игоря Васильевича. Но, может, молодой какой-то, новый. Кто знает.
Гонец еще много интересного говорил.
Что с Игорем этим и бояре, и конница латная. И сам он в бою сотни человек стоит. На саблях бьется, как черт. Один Елец взял. Вот такое чудо. А еще Ляпунов с ним, старый пройдоха — это уже Заруцкий от себя добавил. И… Что самое забавное, этого царика Дмитрия он в цепях ведет к Москве и обещает Шуйского тоже в цепи посадить. А царя выбрать всем Собором, всей землей.
И про Собор Земский каждый человек в войске этого Игоря знает, и сам он им в этом клятву давал, а они ему.
Услышал все это казак и призадумался.
Ну и Иван Мартынович как-то так смекнул, а сейчас в мысли этой только укрепился, что повидать этого Игоря надо. Почему? Так у них же вражды нет. Человек он с юга, значит, с Дона. Свой, значит. А казак с казаком всегда найдет общее слово и дело.
Помолились они, собрались, построились в походные колонны и двинулись дальше.
