— Стал искать компромисс.
Папа потер виски.
— Кажется, я поспешил, надо было, как и Альфонсо Борджиа, брать самоотвод. — тихо произнес он. Впервые, к слову, с момента избрания.
— Не все так плохо, — улыбнулся Хуан де Торквемада.
— Судя по вашим рассказам, мы в заложниках у Константина. Это хуже Авиньонского пленения. — процедил он.
— Если подходить с формальной точки зрения, то это не так. Константин — император Римской империи. Той самой, старой, непрерывной. Единственный человек во всем христианском мире, кто без оговорок может говорить о прямом наследии Цезаря, Августа, Тиберия, Марка Аврелия, Константина, Феодосия и прочих.
Папа промолчал.
Было видно, что не согласен, но промолчал.
— Не кривитесь. Юридически это именно так. Святой престол же строил свою власть на примате единства империи. Духовной. Но так было не всегда. Когда Папа был главой одной из епархий… Римской империи.
— Те времена давно прошли, — возразил Папа.
— А если нет? — осторожно спросил Виссарион. — Я был на триумфе и видел его войско. Это непохоже ни на что. Они как единый слаженный механизм даже на марше. Устроение, единообразие, порядок. Я много видел войск. Разных. От Трапезунда до Кастилии. Да и в Италии тут тоже. И я вам скажу — ничего подобного мне не встречалось.
— Вы льстите ему, — покачал головой Пий II.
— Человеку, который поднял из небытия город за три года, добыл сотни тысяч дукатов, собрал войско, способное нанести поражение османам и забрать их столицу, да еще и сколотить союз из Генуи, Милана, Флоренции, Родоса и Португалии, точнее, возродившихся тамплиеров? Такому человеку сложно льстить. — уверенно произнес Людовика Меццарота. — И это, не считая греческого огня, защиты стен от бомбард, нового способа чеканки монет и многого иного. Это взрыв… это фонтан… это Возрождение.
— Настоящее Возрождение, — добавил Гийом д’Эстьютвиль.
— Все итальянские гуманисты устремили свой взор на Константинополь, — продолжил Виссарион Никейский. — Вы видели трактат «Новый стоицизм» Плифона[2]? Он только на днях появился в Болонье и… он как лесной пожар распространяется по Италии. Вы только задумайтесь? Не успел Плифон умереть, как тысячи и тысячи книг, переписанных новым образом и дешевых, стали широко распространяться в Италии[3].
— Мы раньше думали, что главная угроза — Болонья, — тихо произнес Хуан де Торквемада. — Но это не так.
— Константин? — спросил Папа.
— Нет. — покачал головой Хуан. — Это какое-то всеобщее помешательство, а не что-то конкретное.
— Император это сформулировал очень просто, — пояснил Виссарион Никейский. — Сначала он вспомнил слова Симонида Кеосского, что, де, для полного счастья человеку надобно иметь славное отечество. А потом… потом он заявил, будто бы «перемен требуют наши сердца», ибо люди устали ото лжи, несправедливости и неустроения. Оттого и смотря на Античность и в первую очередь на Римскую империю, как эталон успеха. Державного, культурного, военного, экономического и прочего.
Папа промолчал.
Он и сам был гуманистом.
Он и сам был на этой волне. Но должность… она обязывала, она заставляла, она вынуждала…
— В чем вы хотите меня убедить? — наконец произнес Пий II.
— В том, что происходящее в Константинополе не просто политическая игра. Это Возрождение. Настоящее Возрождение.
— Римской империи?
— Мечты. — тихо произнес Виссарион Никейский.
[1] В оригинальной истории был выдвинут Альфонсо Борджиа, но тут обстоятельства изменились.
[2] «Новый стоицизм» Плифона обсуждался как проект в томе 2, часть 1, глава 6. Там Константин делал Плифону заказ на проработку темы.
[3] Константин все еще сохранял в секрете то, что он занимался книгопечатанием.
Часть 3
Глава 7
1453, январь, 17. Константинополь
Тихонько потрескивал камин.
Несмотря на холодные ветра, что дули зимой с Черного моря, в покоях императора было тепло, сухо и уютно. До такой степени, что Константин, сидя на дубовом паркете, не испытывал никакого дискомфорта, кроме излишней жесткости.
Рядом — сын.
Алексей.
Почти трех лет от роду. И сейчас он пытался игрушечных солдатиков построить в ряд. Но один всадник постоянно падал, роняя остальных.
Сынок пыхтел.
Он пробовал снова и снова.
Фигурка же все падала и падала.
— Не получается? — спросил Константин ровным голосом.
— Нет, — серьезно ответил Алексей и продолжил.
Анна смотрела на них с кресла и улыбалась. Мягко. Тепло.
Кресло это ей недавно сделали, удобное, с подушками под спину. Беременность уже давала о себе знать, и живот явственно округлился. Спине не болела, но… хотя Анна не жаловалась, она вообще редко жаловалась. Так что император наверняка не знал. И охотно пошел на изготовление «более удобной» мебели для нее. Подключив к делу всю свою фантазию и воспоминание. Раз уж ей захотелось и, быть может, под этим «хочу» она маскировала свое нежелание выдавать мелкие сложности.
— Он упрямый, — заметила императрица.
— В кого это? — игриво усмехнулся Константин.
— Как в кого? В обоих. — широко улыбнулась она. Беззлобно.
Император вернул ей улыбку. Вздохнул и взял у сына этого всадника. Перевернул и посмотрел на просвет на площадку. Сразу же бросилось в глаза то, что у нее был дефект небольшой. По центру. Видимо, когда отливали оловянную фигурку, напортачили и не до конца срезали шов.
— Так вот в чем дело, — хмыкнул Константин.
Извлек из ножен, скрытых в одежде, небольшой кинжал. Он почти никогда не ходил без оружия. Даже в тоге. Даже ложась спать. Может быть, и паранойя, но в таком деле лучше перебдеть, что умереть в самом расцвете сил.
После чего срезал этот не до конца убранный прилив, оставшийся от формочки. Благо, что олово резалось легко и просто.
Проверил.
Все получилось — всадник надежно стоял «на своих ногах».
Алексей внимательно посмотрел на фигурку, потом на кинжал в руках отца и следом ему в глаза. Серьезно. Кивнул буркнув:
— Спасибо.
И продолжил играть.
Император убрал кинжал в скрытые ножны и поправил одежду. Продолжив наблюдать.
— Ты знаешь, — тихо сказала Анна, — что ты сейчас сделал?
— Поправил игрушку. Не?
— Ты показал ему, что мир можно поправить.
— Это же просто игрушка, милая.
— Это не просто игрушка… это кусочек его маленького мира, который никак
