Понимаю.
К часу дня я собрался уходить.
— Юра.
— Что?
— Ещё одно. Громов в феврале сказал — «у меня дочь в Ленинграде, заложница системы».
— Знаю. Дочь — Громов Анна Александровна. В аспирантуре физмата ЛГУ. Двадцать четыре года. Под наблюдением — наша группа смотрит, чтобы её не трогали. Если бы попытались — мы бы вмешались. Пока — её не трогают, потому что Громов молчит.
— И останется молчать?
— Да. Пока его дочь жива и в безопасности — он молчит. Это — наш способ его контроля.
— Это — жестоко.
— Это — система. Он — выбрал в неё войти. Я не выбираю, какими методами она держится.
Я кивнул.
Он встал. Я тоже.
В коридоре он подал мне куртку.
— Алёша.
— Что?
— Если что-то срочное — через Бобу, как договорились. Если очень срочное — есть один номер. Запомни.
Он назвал семь цифр. Не записывая, я повторил.
— Это — Москва?
— Москва. Только в крайнем случае. Звонишь, говоришь «Юре от Алёши», тебе перезванивают через час с другого номера. Это — экстренный канал.
— Понял.
— И — ещё. Если со мной что-то случится — у тебя теперь есть карточки. Используй по своему усмотрению. Группа — не пропадёт без меня, есть преемник, но — переходный период будет сложным. Береги себя в этот период.
— Кто преемник?
— Не назову. Если с тобой что-то случится — он сам найдёт тебя, или Ирину, или Митрича.
— Понятно.
Я надел куртку. Стояли у двери.
— Алёша.
— Что?
— Я тебя — не благодарю, не прощаюсь. Просто — увидимся.
— Увидимся.
Я пожал ему руку. Он мне — крепко. Открыл дверь. Я вышел.
Дверь закрылась за моей спиной.
На лестнице я постоял минуту. Потом — спустился.
На улице был день. Солнце. Прохожие. Воробьи.
Я шёл — сначала медленно, потом обычным шагом. Не в отдел, не домой. К Митричу.
К Митричу я пришёл в два.
Он сидел в каморке у ЖЭКа, как всегда. Чай. Чехов в руках.
— Воронов.
— Митрич.
Я сел напротив. Он налил чай.
— У Юры был.
— Был.
— Жив?
— Жив.
Митрич кивнул. Помолчал.
— Передавал?
— Передал. Ему — от Нины.
— И ему — что?
— Что он жив. И что благодарит её за Петю.
Митрич снова кивнул.
— Хорошо.
Молчали.
— Митрич.
— Что?
— Юра — давний знакомый ваш?
— Не давний. С шестидесятых, через одну общую знакомую — да. С восьмидесятых — переписывались тоже. Сейчас — мы соседи в этой работе. Не близкие, но — союзники.
— Он сказал — вы не в группе.
— Я не в группе. Но — сосед. Это разное.
— Понял.
Сидели тихо. Митрич отпил чай.
— Алёша.
— Что?
— Ты теперь — стал большой.
— В каком смысле?
— В том. Ты семь месяцев назад приехал в Краснозаводск — был молодой опер с непонятным прошлым. Сейчас — у тебя группа, дело, женщина, дом. Ты — стал. Это — мой тебе наблюдение.
— Спасибо.
— Это — не комплимент. Это — констатация.
Я улыбнулся.
— Понял.
— И — последнее.
— Что?
— Когда вернёшься через час, через два, через сутки — я буду здесь. С чаем. Этого не изменится.
Я кивнул.
— Знаю.
— Иди.
Я допил чай. Встал, надел куртку. У двери остановился.
— Митрич.
— Да?
— Спасибо.
— Молчи. Иди.
Я вышел.
Дома был четвёртый час. Нина Васильевна — на кухне. Она резала овощи на суп — простую, обычную работу.
Я вошёл, разделся.
— Чаю?
— Не надо. Я к Ирине.
Она кивнула.
— Передал?
— Передал.
— Ответил?
— Ответил. Что жив. Что вас помнит. Что благодарит.
Она долго стояла, отложив нож. Смотрела в окно.
— Хорошо.
— Нина Васильевна.
— Что?
— Он — нормальный.
— Знала.
Молчали.
— Иди к Ире, — сказала она. — Я тут управлюсь. Передавай ей привет.
— Передам.
Я взял портфель — теперь без папки, она у Зимина. Лёгкий. Вышел.
Ирина была дома — в свитере, с книгой. Открыла, увидела меня.
— Алексей.
— Ира.
Я зашёл. Она не спрашивала ничего. Просто — подошла, обняла. Долго.
Потом — мы прошли на кухню. Она поставила чайник. Села напротив.
— Был?
— Был.
— Как?
— Хорошо. Как — много на одном слове, но — да. Хорошо. Он — нормальный человек. Уставший. Долго копающий.
— Расскажешь подробно?
— Расскажу. Не сейчас — за ужином, не торопясь.
— Хорошо.
Молчали.
— Алексей.
— Что?
— Я весь день думала.
— О чём?
— О том, что мы решили — про переезд. И о том, что — я не хочу с этим тянуть.
Я смотрел на неё.
— И?
— И — давай со следующей недели. Я начну освобождать тебе место в шкафу. Ты — приноси вещи постепенно. Через месяц — будешь жить здесь.
— Хорошо.
— А Нина Васильевна?
— Она знает уже. Сегодня тоже сказала — «передавай Ире привет». Это — её способ принимать.
Ирина улыбнулась.
— Тогда — со следующей недели.
— Со следующей недели.
Она встала, подошла, поцеловала меня. Долго. Просто.
К вечеру мы поужинали. Я рассказал ей — насколько мог — о встрече с Зиминым. Она слушала, иногда задавала тихие вопросы. Не по существу — на понимание.
К одиннадцати мы легли. Я долго не спал. Лежал, смотрел в темноту. Ирина рядом дышала ровно — спала.
В голове — день. Зимин. Его кухня. Его «Алёша» в первом разговоре. Привет от Нины. Группа. Карточки. Семь цифр московского номера.
Этап 1 — закрыт. Этап 2 — начат.
Я закрыл глаза. Заснул.
В то же время в Москве, в небольшом кабинете на четвёртом этаже одного из ведомственных зданий, Зимин сидел один.
Перед ним на столе — две папки.
Первая — старая, со штампом 1975 года. На обложке — выцветший от времени, но ещё читаемый текст: «Воронов А. М. Дело начато». Он держал её в руке — лёгкая, почти пустая теперь папка. Несколько листов внутри — копии того, что есть в архивах, плюс его собственные заметки за прошедшие пять лет.
Он посмотрел на неё минуту. Потом — встал, подошёл к шкафу. Открыл, поставил папку на верхнюю
