две двери. Кухня — стол, четыре стула, плита, окно во двор. Никакой роскоши, никакой бедности. Простая мебель советского качества — шкаф пятидесятых годов, старый холодильник «ЗИЛ».
Не его постоянное жильё, я понял сразу. Слишком безличное. Никаких фотографий, никаких книг на полках, никаких пометок в кухне. Конспиративная квартира — но без кавычек, обыденная, рабочая.
— Снимай куртку.
Я снял. Повесил. Зимин взял мой портфель — оценил вес — поставил на пол у двери.
— Чай?
— Чай.
Он включил электрический чайник. Достал две кружки — простые белые. Заварку из жестяной банки. Сахар.
Сели за кухонный стол. Я — у окна, он — напротив.
Молчали минуту, пока чайник закипал.
— Алексей Михайлович.
— Юрий… — я остановился. — Извините. Не знаю отчества.
— Алексеевич.
— Юрий Алексеевич.
Он улыбнулся уголком рта.
— По разговору с Ниной — она мне говорила Юрой, без отчества. Можно так.
— Юра.
— Алёша.
Это был — короткий, почти бытовой обмен. Между нами повисла секунда — я не сразу понял, что произошло. Он назвал меня Алёшей. Не Алексеем, не Воронов, не товарищ. Алёшей. Так звала меня Нина Васильевна. Так Лидия звала Воронова А. М. Это было — простое, без церемонии.
И — он не назвался полным именем. «Юра». Так его звала Нина пятнадцать лет назад. Так — он позволил мне сейчас. Это значило — мы не на работе, не в системе. Здесь, на этой кухне, мы — два человека.
— Юра, — сказал я. — Привет вам передаёт Нина Афанасьевна.
Он замер. Положил чайник на стол. Посмотрел в окно. Долго.
— Нина.
— Да.
— Как она?
— Здоровая. Сильная. Живёт одна, в коммуналке. Работает — в школе.
— В школе?
— Учительница начальных классов.
Он кивнул.
— Помню. Она тогда — в шестьдесят втором — была учительницей. Молодая, тридцать с чем-то.
— Сейчас — за семьдесят. Но — выглядит лет на десять моложе.
— У неё всегда так было.
Он отпил чай. Помолчал.
— Когда Петя умер?
— В шестьдесят четвёртом.
— Я слышал — через знакомого. Я тогда — уже не в Краснозаводске был. Уехал в шестьдесят третьем.
— Куда?
— В Москву. По переводу — мне предложили после того, как с Петиного дела меня сняли. Не на повышение — на нейтральную должность в архивах. Я согласился — это был выход. Через два года — друг помог перейти в КГБ, через знакомого. Не на оперативную — на аналитическую. Так и пошло.
— И с тех пор — там?
— Там. В разных отделах. Сейчас — формально в одном, фактически — между несколькими. Не объясню подробно.
— Понимаю.
Молчали.
— Алёша. — Он посмотрел на меня. — Передай ей в ответ. Что я её помню. Что я ей благодарен — за то, что она тогда не бросила Петю в его последний год. Это много значило, мне виделось со стороны.
— Передам.
— И — ещё одно. Скажи, что я живой.
— Скажу.
— Это всё.
Он встал, достал из шкафа пачку сигарет. «Прима», простые. Закурил.
— Не возражаешь?
— Нет.
Он сел. Курил.
— Алёша. Я тебя уже семь месяцев наблюдаю. Не шпионю — следы оставляешь сам. Громов — раз. Ленинград — два. Возвращение — три. Сейчас — четыре. Ты — методичный. Не нервный. Не торопишься. И — у тебя совесть, которая в нашей работе бывает редкостью.
— Спасибо.
— Не благодари. Я констатирую.
Он стряхнул пепел.
— Я тебя выбрал ещё в августе.
— Когда?
— Когда ты пришёл к Митричу первый раз. Митрич мне написал в сентябре — «приехал молодой опер, не наш типаж». Я попросил — наблюдай, но не вмешивайся. Он наблюдал. Когда ты копал Громова — я понимал, что ты дойдёшь до Потапова. Я к тому времени уже ждал кого-то такого — десять лет. Ты — пришёл сам, без моих усилий.
— А вырезка в финале лета?
— Это — был сигнал. Что я знаю про тебя. И — что я знаю про Воронова Алексея Михайловича. Я не давал тебе подсказку — я давал понять, что я с тобой. Хотел — посмотреть, как ты её прочтёшь.
— И как я прочёл?
— Правильно. Ты не запаниковал. Спрятал тетрадь. Продолжал работать. Не вышел на меня сразу — ждал. Это было — то, что я хотел увидеть.
Я смотрел на него.
— Юра.
— Что?
— Зачем вы это всё делаете?
Он долго молчал.
— Долгий ответ или короткий?
— Долгий.
Он вздохнул. Положил сигарету. Сложил руки на столе.
— В шестьдесят втором я был молодой следователь, двадцать восемь лет, второй год на должности. Мне поручили помочь Пете по делу против Терентьева. Не вести — Петя вёл сам, я был как помощник. Сбор материалов, оформление, протоколы. Я делал, как сказано. Видел документы, имена, детали. Знал — что это серьёзное.
— И?
— Когда сверху позвонили — Пете сказали закрыть. Он — отказался. Меня — попросили его уговорить. Через личный разговор. Я — пытался. Сказал ему: «Пётр Сергеевич, давайте отступим, найдём компромисс». Он мне сказал тогда: «Юра, ты молодой. Не понимаешь. Если я отступлю — никогда не смогу смотреть в зеркало. Это не про карьеру — это про меня самого».
— И вы?
— Я не понял тогда. Согласился — сказал ему: «Я с вами». Не потому что разделял до конца — а потому что было стыдно отступить, когда он не отступал. Молодой романтизм. Через три месяца — Пете сняли. Меня — задвинули. Через год Петя умер. Я тогда узнал — что значит «не смотреть в зеркало». Я смотрел в зеркало — и видел молодого карьериста, который выжил, а старший товарищ погиб.
Он закурил снова.
— Это — стало моей тенью на следующие десятилетия. Я перешёл в КГБ — там меня приняли, я был полезен. Я сделал карьеру — нормальную, не блестящую. Но — у меня в голове был всё это время Петя. И — Терентьев, который остался на свободе, продолжил карьеру, ушёл в Москву, поднялся.
— И вы стали копать.
— Не сразу. Первые лет пять-шесть — просто работал. Притирался к системе. Понимал, как она устроена изнутри. К семидесятому году — увидел, что Терентьев уже большой. Узнавал про него постепенно — связи, выдвиженцы, дела.
