внутри, стеллажи, доску с графиком. Перед доской он задержался. График у нас настоящий, затёртый, с карандашными правками. Такое не нарисуешь к приезду. Это он, судя по лицу, понял тоже.
В сыроварне Бэла раскладывала документы, как сапёр инструменты: журналы по чанам, температурные листы, график поверки. Севастьянов слушал её десять минут не перебивая, потом спросил то, чего не было в бумагах:
— Рецептура ваша семейная. А если завтра вы заболели — линия встала?
— Не встала. — Бэла достала из портфеля тонкую папку. — Технологические карты, по операциям. По ним Антонина Григорьевна в январе варила без меня шесть дней. Выход и качество — вот листы за те дни, можете сверить с журналом продаж.
— Сверю, — пообещал Севастьянов и сверил, прямо там, стоя, по трём датам.
Лысенко ходил за комиссией и писал. Он не задал ни одного вопроса до обеда. За обедом — кормили в столовой, без скатертей-самобранок, щи и котлеты, как в будний день, — он спросил единственное:
— А почему столовая у вас обычная? К комиссиям обычно готовят.
— К комиссиям мы готовим документы, — сказал я. — Кормим как себя.
Севастьянов на это поднял глаза от тарелки, посмотрел на меня две секунды и продолжил есть. Перевод его взгляда я бы записал так: ответ принят, фасон отмечен, продолжайте.
К концу дня дошли до холодильной установки. Севастьянов остановился у шильдика, прочитал номер, открыл свой портфель с двумя замками.
— Балансовая принадлежность?
— В стадии переоформления. — Бэла подала папку: письмо, объяснительная, опись. — Запрошено в декабре, повторно — позавчера, копия уведомления приложена.
Севастьянов прочитал письмо. Потом объяснительную. Потом — мне показалось, с удовольствием — перечитал последний абзац.
— Честная бумага, — сказал он. — Редкость. Обычно мне рисуют акт задним числом, и я делаю вид, что не вижу. Запишем: вопрос на контроле организации.
Лысенко записал и это.
В творожном Крамаренко устроила Антонине экзамен по закваскам. Антонина отвечала так, как отвечает человек, который двадцать лет делал и три месяца назад научился объяснять, что делает: сначала коротко и правильно, потом, если переспрашивали, — раздражённо и ещё правильнее. На пятой минуте Крамаренко сняла очки.
— У вас выход творога выше нормативного на шесть процентов. Я обязана спросить, за счёт чего.
— За счёт того, что молоко не ездит сутки по жаре, — сказала Антонина. — Ферма вон она. Цех вон он. Двести метров. Весь секрет.
— В отчёте я так написать не могу.
— А вы напишите «сокращение потерь при транспортировке», — подала голос Бэла. — Это то же самое, только по-отчётному.
Крамаренко надела очки обратно, и мне показалось, что под ними она улыбнулась.
День закончился в седьмом часу. Министерские уехали в район, в гостиницу. Лысенко — в Курск, своей «Волгой». Прощаясь, он впервые обратился ко мне сам:
— Завтра я не приеду, у меня бюро. Послезавтра — на подписание. — Он закрыл блокнот. — У вас хорошо поставлено дело, Павел Васильевич. Это я говорю не для протокола.
И уехал, оставив меня гадать, что в его исполнении означает «не для протокола» — простую вежливость или сообщение.
* * *
Понедельник был днём бумаг, и бумаги выдержали. Устав артели, протоколы паевых собраний, ведомости, расчёты с колхозом за сырьё, налоговые платежи — Севастьянов с Крамаренко прошли всё это за шесть часов, как комбайн проходит спелое поле: ровно, без остановок, оставляя за собой порядок.
Один раз остановились. Севастьянов отложил ведомость и спросил, почему у артели расчёты с колхозом за сырьё идут по ценам выше закупочных.
— Потому что иначе артель богатела бы за счёт колхоза, — сказал я. — Молоко то же, люди те же. Если артель берёт у колхоза сырьё по дешёвке, а продаёт продукт по-городскому, через год деревня разделится на тех, кто в артели, и тех, кто в колхозе. Мне здесь жить. Цена выровнена так, чтобы выгодно было обоим.
— Это не самый быстрый способ богатеть.
— Это самый долгий способ не поссориться.
Севастьянов повёл подбородком в сторону Крамаренко, и та сделала пометку — длинную, на пол-листа. Я не видел, что она пишет, но догадывался: этот принцип в актах не описан, его придётся формулировать впервые.
Зинаида Фёдоровна сидела тут же и подавала документы раньше, чем их успевали попросить. К третьему часу Севастьянов начал говорить ей «голубушка», и это было похоже на капитуляцию.
Один разговор из этого дня я записал в блокнот почти дословно. После обеда, когда Крамаренко с инспектором ушли фотографировать цех, Севастьянов остался со мной в кабинете, размешал сахар в стакане и спросил без перехода:
— Дорохов, вы понимаете, зачем мы на самом деле приехали?
— Посмотреть, можно ли наш опыт показывать другим.
— Почти. — Он отпил. — Посмотреть, можно ли его повторить. Это разные вопросы. Показывать можно что угодно, у нас выставочных хозяйств — каждый второй обком держит. А вот повторить… У вас тут восемь лет работы, своя бухгалтерия, своя торговая сеть, жена директор школы, физик из политеха замеры делает. Это не опыт, это биография. Биографию в постановление не перепишешь.
— Перепишете порядок. Порядок у нас отделяется от биографии — для того и карты, и журналы в двух экземплярах.
— Вот за этим ответом я и ехал. — Севастьянов поставил стакан. — В записке так и сформулирую: порядок отделяется. А биографию, — он усмехнулся тяжело, по-стариковски, — биографию вашу без вас перепишут. Желающие найдутся.
Я не стал спрашивать, что он имеет в виду. Человек, тридцать лет подписывающий министерские акты, слова «желающие найдутся» употребляет не для красоты.
Вечером позвонил Дымов — короткий, на три фразы: в среду на бюро обкома Лысенко докладывает о ходе работы комиссии. Не после отъезда, а в середине. Стрельников запросил доклад лично.
Я положил трубку и разложил это по полочкам, как раскладывал когда-то квартальные отчёты. Доклад в середине работы комиссии — это не контроль результата, это контроль процесса. Результат Стрельникову был, по-видимому, понятен заранее: акт выйдет хороший. Его интересовало другое — как этот хороший акт делается, кто на него смотрит из Москвы и что произойдёт с этим актом дальше. Стрельников после января не воевал со мной. Стрельников меня изучал — как изучают погоду, от которой зависит твоя собственная посевная.
* * *
Во вторник с утра вернулся Лысенко — как обещал, к подписанию. Бюро, судя по его лицу, прошло для него благополучно; впрочем, по его лицу могло пройти благополучно что угодно, включая железнодорожный состав.
К одиннадцати акт был готов. Печатали у нас, на машинке Зинаиды Фёдоровны, в четырёх экземплярах; Крамаренко вычитывала каждый лист так, словно от запятой зависела чья-то судьба, — а она, если подумать, и
