class="p1">Забинтованные пальцы уверенно легли на пыльную столешницу. Ал прекрасно знал привычки отца. Исай никогда не доверял государственным сейфам и банковским ячейкам.
Доктор вытащил нижний правый ящик до самого упора. На первый взгляд — пустота и толстый слой серой пыли. Хирург нащупал скрытый деревянный паз на задней стенке и с силой надавил. Раздался сухой щелчок. Двойное дно плавно отъехало в сторону, открывая небольшую тайную нишу.
Внутри лежал туго перетянутый шпагатом пухлый сверток с деньгами и старая, изрядно потертая кожаная записная книжка.
Змиенко равнодушно отодвинул купюры. Деньги криминального босса решали лишь текущие проблемы, а вот информация старика стоила куда дороже. Гений открыл пожелтевшие страницы, густо исписанные мелким, бисерным почерком. Мелькали адреса, словесные шифры, имена давно умерших людей и контакты старых контрабандистов.
Взгляд фиалковых глаз скользил по строчкам с пугающей скоростью вычислительной машины, пока не зацепился за одну-единственную запись на самом краю листа:
«Змиеградский Яков Сергеич (дядя Яша). Псков».
Троюродный брат отца. Человек старой, жесткой закалки, живущий в древнем, засыпанном снегами городе на северо-западе. Старик Исай изредка упоминал родственника в разговорах, отзываясь с глубоким, неподдельным уважением. Псков идеально подходил под новые математические расчеты. Тихая провинция, историческая глушь, где можно бесследно затеряться, обустроить новый дом.
Ал захлопнул книжку и спрятал ее во внутренний карман драпового пальто. Маршрут был проложен.
Змиенко смахнул серую пыль с тяжелого эбонитового аппарата. Забинтованные пальцы привычно закрутили диск, пробиваясь через коммутатор на межгород. Длинные гудки шли мучительно медленно, прорываясь сквозь треск старой советской линии.
— Слушаю, — раздался в трубке глухой, надтреснутый бас.
Голос звучал так, словно его обладатель курил крепкую махорку последние лет пятьдесят без единого перерыва.
— Яков Сергеевич? — ровным, ничего не выражающим баритоном спросил блондин, глядя в мутное окно на заснеженный московский двор. — Это Альфонсо. Сын Исая.
На том конце провода повисла тяжелая, вязкая тишина. Динамик лишь тихо шипел помехами. Троюродный брат отца переваривал информацию без лишних эмоций, не задавая глупых вопросов о том, почему официальный покойник звонит ему посреди зимы. Люди старой закалки понимали всё с полуслова.
— Жду. Приезжай, — коротко, словно топором отрубил дядя Яша.
Раздались частые гудки отбоя. Они отбили ритм совершенно нового, еще неизвестного этапа.
Хирург нажал на рычаг аппарата, сбрасывая линию, и тут же начал крутить диск заново. Оставался последний якорь, который требовалось обрубить без малейшего сожаления.
— Исаич? — голос Артура звучал бодро, на фоне приглушенно играл ресторанный джаз. — Как отпуск? Хату мои орлы вычистили до блеска, не волнуйся. Ни единого пятнышка.
— Я уезжаю из Москвы, Артур, — ледяным тоном произнес гений. — Навсегда.
Музыка на заднем плане мгновенно стихла. Криминальный босс явно жестом велел своим людям заткнуться.
— Погоди, дорогой. Как это уезжаешь? — в бархатном тоне авторитета прорезались жесткие, угрожающие нотки. — У нас так дела не делаются. Ты мне нужен здесь живым и работоспособным. У меня на тебя серьезные планы, обязательства перед нужными людьми…
— Я ничего тебе не должен, — голос доктора мог бы заморозить саму телефонную линию. — Моя работа сполна оплатила все прошлые счета. Ищи нового мясника.
Бандит тяжело, с присвистом засопел в трубку. Артур привык ломать людей через колено, но звериный инстинкт подсказывал: давить на этого собеседника сейчас смертельно опасно. Вчерашнего надломленного интеллигента больше не существовало. В трубку дышала пустая, абсолютно безжалостная пустота, которой нечего терять.
— Бывай, Змий, — мрачно процедил криминальный король столицы и первым прервал связь.
Ал аккуратно положил трубку на рычаг.
Ледяной рассудок работал безупречно ясно. Месть Виктору потеряла всякий смысл. Гоняться за бессмертным куратором, строить планы возмездия, пытаться выжечь Комитет — всё это означало продолжать играть по их правилам. Быть привязанным к палачам своей семьи.
А столичный врач хотел лишь одного: раствориться. Исчезнуть с радаров, стереть свое имя с лица земли и выстроить собственную жизнь с абсолютного, стерильного нуля. Без оглядки на чудовищ из двадцать восьмого отдела, без попыток кому-то что-то доказать. Прошлое сгорело, оставив лишь пепел, и ковыряться в нем было бессмысленно.
Мужчина поднял воротник темного драпового пальто и шагнул к выходу.
Ленинградский вокзал встретил беглеца густой суетой, запахом жженого угля и клубами пара. Толпа с тяжелыми тюками и чемоданами бесконечно бурлила под высокими каменными сводами, прячась от колючей метели.
Ал уверенно разрезал этот людской поток, двигаясь к кассам. Забинтованные пальцы протянули в тускло освещенное окошко новенький паспорт на чужое имя и стопку купюр из отцовского тайника.
— Один. До Пскова. Ближайший, — сухо, без малейших интонаций бросил доктор.
Усталая кассирша лишь вскользь мазнула равнодушным взглядом по бледному, исполосованному шрамами лицу. Женщина привычно шлепнула печатью и выкинула в лоток заветный картонный прямоугольник вместе со сдачей. Бюрократическая машина проглотила фальшивку не поперхнувшись.
Спустя полчаса Змиенко уже стоял на промерзшем, обдуваемом всеми ветрами перроне.
Высокая, мрачная фигура в темном драповом пальто с поднятым воротником. В руке — лишь один потертый саквояж с самым необходимым. Вокруг суетились пассажиры, обнимались родственники, плакали провожающие, а хирург оставался абсолютно чужим в этой кипящей жизни. Идеально настроенный, бездушный механизм, хладнокровно ожидающий своей передислокации.
Проводница в толстом тулупе проверила билет и молча пропустила странного пассажира в нутро теплого вагона.
Тяжелый состав глухо лязгнул сцепками. Поезд дернулся, натужно скрипнул железными колесами и медленно покатился прочь от перрона, постепенно набирая ход.
Блондин сидел в полумраке пустого купе, неотрывно глядя в заледенелое окно. За двойным стеклом стремительно проносились и таяли во тьме огни ночной столицы. Огромный, жестокий город, сломавший ему хребет и выпотрошивший душу, оставался позади.
Врач не чувствовал ни сожаления, ни тоски.
Москва забирала с собой всё. Холодные операционные Третьей градской, сырые подвалы бессмертного куратора, кровавые деньги Артура и свежую могилу старика Исая. Там же, под плотным снежным саваном, навсегда оставалась память о его погибшем золотце.
Стучащие колеса гипнотически, мерно отбивали ритм новой жизни. Прошлое было мертво, а жажда мести окончательно вымерзла. Впереди ждал тихий, засыпанный снегами Псков. Суровый дядя Яша. И абсолютно чистый, стерильный лист, на котором гений собирался выстроить свою новую, скрытую от всех империю.
ПСКОВ
Раннее утро встретило поезд густым, пробирающим до костей туманом. Тяжелый состав с протяжным лязгом замер у перрона псковского вокзала.
Ал сошел на заснеженный бетон, жадно вдыхая ледяной воздух. Здесь пахло совершенно иначе — влажным деревом, печным дымом и глубокой, древней тишиной. Никакой столичной суеты. Никаких незримых теней Комитета за спиной.
Доктор плотнее запахнул
