в металлический лоток.
— Жить будет. И даже на танцы сходит, — резюмировал гений, стягивая окровавленные перчатки. Он устало, но довольно потянулся, разминая затекшую спину.
Блондин стянул маску, ослепительно улыбнувшись раскрасневшейся медсестре.
— Ну что, золот… — он на секунду осекся, проглотив привычное слово, и тут же исправился с фирменной хитрой ухмылкой. — Ну что, ласточка. Как насчет показать приезжему хорошему человеку, где в этом прекрасном городе наливают приличный коньяк после тяжелой смены?
* * *
Самосад драл горло привычной, жесткой горечью. Яков Сергеевич сидел на крыльце, кутаясь в старый овчинный тулуп, и пускал густой сизый дым в морозную псковскую ночь. Звезды над головой висели крупные, колючие. Настоящие.
В избе за спиной старика было тихо. Только половицы изредка жалобно поскрипывали под мерными, тяжелыми шагами.
Племянник снова не спал.
Таежник тяжело вздохнул, разминая в заскорузлых пальцах очередную порцию крепчайшего табака. Исай всегда был слишком умным. Тянулся к столичному свету, верил, что с государственной машиной можно играть на равных. А Яков остался в лесу. Лес учит простому: если вырвался из капкана — беги и не оглядывайся.
Когда Альфонсо только появился на этом крыльце, старый охотник грешным делом подумал всякое. Решил, что мальчишка прибежал зализывать раны, чтобы потом, накопив злобы, вернуться в Москву и вцепиться в глотку тем упырям из Комитета. Яков ждал, что столичный гость начнет строить планы мести, искать оружие, плести новые интриги.
Но старик ошибся. И, видит бог, никогда еще так не радовался своей ошибке.
Дядя Яша затянулся, выпуская дым изо рта. Теперь весь Псков гудел о новом светиле. Бабы в областной больнице шеи сворачивают, когда хирург по коридору идет. Медсестры млеют от его лукавых улыбок и колких шуточек. Главврач молится на эти забинтованные золотые руки. Красавчик, балагур, трикстер, способный обаять кого угодно и играючи вытащить безнадежного больного с того света.
Днем этот изломанный москвич носил свою живую, искрящуюся маску с пугающим изяществом. Флиртовал, пил коньяк, травил байки.
А ночью маска сползала.
Ночью, когда дом погружался во тьму, таежник слышал, как блестящий врач мечется на жесткой кровати. Как задыхается во сне, словно его заживо жгут. И тогда сквозь стиснутые зубы вырывалось одно-единственное слово. Тихое, надломленное, полное такой невыносимой, рвущей душу тоски, что у Якова мороз драл по коже.
«Золотце…»
Девочку свою племянник любил больше жизни. И то, что не уберег, грызло его страшнее любой комитетской ищейки.
Змиенко приехал сюда не мстить. Змий сжег все мосты до единого. Выжег прошлое каленым железом. Оставил в московских снегах свои амбиции, свои страхи и свою войну с неуязвимым Виктором. Блондин обрубил концы, чтобы начать с абсолютно стерильного, чистого нуля.
Врач просто хотел жить. Строить себя заново по кирпичику, пряча кровоточащие раны за циничными шутками и чужими спасенными жизнями. Раз уж не смог спасти своих — будет штопать чужих. Без оглядки назад. Без мыслей о вендетте.
Старик сплюнул на утоптанный снег и растер окурок тяжелым сапогом.
Это был выбор сильного человека. Выбор выжившего. И раз уж племянник решил пустить корни в эту мерзлую псковскую землю, забыв столичный кошмар, дядя Яша станет для него глухой стеной. Ни одна тень из прошлого сюда не просочится.
Яков Сергеевич тяжело поднялся, окинув взглядом спящий город, толкнул скрипучую дверь и шагнул в тепло избы. Половицы продолжали мерно скрипеть — Альфонсо всё еще вышагивал свой ночной маршрут, упрямо прокладывая дорогу в новую жизнь.
Николай Иванович с тяжелым вздохом отложил перьевую ручку. Главврач снял роговые очки и потер уставшие, покрасневшие глаза.
На столе громоздилась стопка историй болезней. И впервые за десять лет его руководства в графе «исход» так часто и уверенно значилось «выписан с улучшением».
Пожилой медик кряхтя поднялся и подошел к пыльному окну. Во дворе областной больницы искрился мартовский снег. А в самих отделениях теперь творилось черт-те что.
С появлением этого московского франта женская половина коллектива словно посходила с ума. Медсестры начали тайком таскать на дежурства дефицитную помаду. Санитарки крахмалили халаты так, что те хрустели на весь этаж. Даже суровая старшая сестра, непробиваемая Валентина Петровна, и та начала поправлять прическу при его появлении.
А виновник переполоха только ухмылялся своими изуродованными шрамами губами.
Змиенко оказался не просто талантливым хирургом. Блондин был настоящим стихийным бедствием. Обаятельным, язвительным и пугающе гениальным.
Николай Иванович живо вспомнил вчерашнюю утреннюю планерку. Этот трикстер умудрился довести до красного каления неповоротливого завхоза, выбить дефицитные антибиотики одним лишь изящным хамством и попутно пригласить на свидание сразу двух практиканток.
«Девочки, не ссорьтесь, — бархатным баритоном мурлыкал тогда Ал, небрежно накидывая стерильный халат. — Моего разбитого сердца и безграничной любви к хорошему коньяку хватит на всех. А вот талант достанется только пациенту из третьей палаты».
И ведь доставался.
За операционным столом столичный гость преображался. Балагур и бабник исчезал по щелчку невидимого тумблера. Оставалась машина. Холодная, расчетливая, вытаскивающая безнадежных с того света с пугающей геометрической точностью. Пальцы гения порхали над вскрытыми артериями так, словно он играл на рояле, а не зашивал разорванную человеческую плоть.
Но старого главврача было не провести дешевыми театральными фокусами.
Николай Иванович прожил долгую жизнь. И он умел смотреть людям в глаза. У этого красавчика с замашками голливудского актера взгляд был абсолютно мертвым. Как два куска фиалкового льда.
Когда москвич думал, что за ним не наблюдают, лихая ухмылка мгновенно сползала с его бледного лица. Плечи тяжело опускались. В эти редкие секунды в пустой курилке или глухой ночью над картами пациентов доктор выглядел так, словно на его спине покоился весь вес земного шара. Словно его изжевали, выплюнули и заставили ходить по земле против воли.
Начальник больницы покачал головой и вернулся к своему столу.
Ему было глубоко плевать, от кого именно сбежал этот изломанный человек. Плевать, чью кровь он пытается смыть с рук по ночам и почему вздрагивает от резкого хлопка двери. Пока этот мертвец в маске живого, искрящегося трикстера продолжает творить чудеса в его операционных, Николай Иванович будет прикрывать его спину перед любой проверкой.
Потому что такие врачи рождаются раз в столетие. И если для того, чтобы спасать псковских работяг, этому демону со скальпелем нужно пить коньяк и разбивать сердца местных медсестер — пусть так оно и будет.
Классическая музыка мягко, едва уловимо заполняла просторный кабинет на верхнем этаже неприметного здания в центре Москвы. Из антикварного граммофона лилась тягучая, безупречная соната Баха.
Виктор стоял у панорамного окна, заложив руки
