попали в плен.
Проклятые русские пушки.
Остатки их полка строились для второго удара. Так приказал гетман и Кшиштоф понимал, что это верное решение. Это месть за павших братьев. Это яростный удар, за которым будет победа. Все же части собратьев, ударивших в первой волне на пикинеров, досталось меньше, потери там были полегче. Кто бы мог подумать, что выйдет так, что при атаке на простых копейщиков и стрелков конница налетит на залп орудий.
Кшиштоф не мог идти в бой и это бесило его.
Его боевой конь, верный друг и настоящее сокровище, пал, на заводном — смех. Он бы не вытянул его в доспехах. Они с собратьями по несчастью обсуждали варианты. Часть панов думала как им поучаствовать, отомстить, но получалось что либо идти в бой на чахлых кониках и без доспеха, либо не идти вовсе.
Первый вариант объединял в себе две очень странные крайности, самоотверженность на грани глупости и выставление себя на посмешище. Первое, потому что, казалось бы, без доспеха идти на верную смерть почетно, лихо, безумно. Второе, сражаться не на боевом коне, без снаряжения достойного шляхтича, это уподоблять себя хамам, казачкам и этим обнищавшим русским.
Разговор и измышления шли долго.
Паны поспорили и в итоге решили, что в бой пойдут только те, у кого есть боевой конь. Кое-кто имел второго, взамен потерянного. Но Кшиштоф не был в их числе, как и прочие многие из выживших. К тому же у него адски болело левое плечо. Он не мог двигать рукой. Казалось, что там под доспехом, под наплечником, разбух вязкий ком, давящий во все стороны. А еще нога. Он хромал и, полезь он в седло, вряд ли мог бы как раньше управлять скакуном.
Было еще несколько повреждений доспеха и синяков, ссадин, но он славный рыцарь и такие мелочи отбросил. Старался не обращать внимания.
По итогу совещания ротмистр, вставший над всем тем, что осталось от трех хоругвей Зборовского — Белой, Красной и Черной, отправил его и таких же побитых жизнью шляхтичей в лагерь.
Кшиштоф хромал, плелся туда, отставая от остальных. Ругался про себя на чем свет стоит, что слуга не торопится ему помогать. Но тот видимо начал сильно икать и примчался на своем коньке, ведя заводного панского под уздцы.
— Пан Кшиштоф, пан… Что с вами?
— Помоги снять доспех? — Процедил молодой шляхтич.
Вроде бы кровоточащих ран он не ощущал, а значит к лекарю ему идти пока не следовало. Там у лагерных медикусов и так слишком много работы. К ним несли раненых, посеченных, окровавленных, искалеченных.
Он потерпит и явится уже вечером или даже поутру, если станет хуже.
Вдвоем со слугой они остановились где-то шагах в ста пятидесяти от первых палаток и возов, на удобном взгорке в тени пары раскидистых молодых дубков, и слуга начал помогать стаскивать доспех.
Кшиштоф кривился.
Рука болела и каждое движение отдавалось острой резью в висках. Словно кололи ему прямо в шею и боль расходилась по всей голове, заставляя стискивать зубы.
Он видел, как бой у русских позиций продолжался. Там творилось что-то странное со второй волной. Она потонула в дыму и перестрелке. Центр московитов вроде продавили. И хоругви ушли туда.
А потом… Не ясно.
Третья волна построилась для удара и медленно двинулась вперед. Сам гетман увел свой полк к холму. Там реяло его знамя и, судя по грохоту выстрелов и гулу рогов, именно там сейчас творилось настоящее доблестное ратное дело.
Там славные сыны Речи Посполитой втаптывали в грязь всю эту обнищавшую и слабую русскую армию. Там, по мнению Кшиштофа, стояли основные силы московитов. Ведь не мог же сам Жолкевский выступить против какой-то малой части русских. Он был опытным полководцем и должен был ударить только туда, где были их основные силы. И этой могучей атакой сломить и принести победу. Добить!
Доспех был почти снят. Это заняло ощутимо больше времени, чем обычно. Все же боль давала о себе знать. Слуга возился с последними поножами. Тот, что был сильно вмят, никак не поддавался. Касание ремней приносили пану резкую боль.
— Да срежь ты их, дьявол! — Наконец-то проорал он. — Срежь и дело с концом.
— Да господин, конечно.
Слуга его был престарелый, медлительный, но вполне толковый. Из знатного, но очень обедневшего рода. Служил Кшиштофу с детства и видел в нем, вероятно, сына. Сына, которого у самого слуги никогда не было.
До ушей пана донесся странный звук.
Он прислушался, насторожился. Казалось к гулу боя, звукам рогов, звону стали и раскатистым выстрелам, добавился колокольный звон. Что за безумие? Два храма, что стояли на холме, давно сожжены. Это видно невооруженным взглядом. Откуда у русских колокола и зачем они им? Религиозный фанатизм или какая-то уловка?
Затем на холме прогремел невероятно громкий взрыв. К небу поднялось настоящее облако дыма и пыли. Раздался звук обвалившейся стены.
Пан дернулся. Что это? Неужто русские решили взорвать свои святыни. Зачем? Или это наших рук дело.
И тут от их лагеря, в самом тылу войска польского, раздались крики и грохот аркебуз.
Кшиштоф вскочил. Боль пронзила руку и ногу, он сморщился, чуть не упал. Но инстинктивно схватился за свой кончар, вынесенный из боя. Устоял.
Что это?
Он осматривался. Вгляделся. Казалось, что от леса к лагерю двигается несколько сотен вооруженных человек и они явно враждебно настроены. Кто это? Нам зашли в тыл? Что за безумие, ведь битва в другой стороне? Откуда они здесь?
Справа от заболоченного леса, который рос на берегах нескольких небольших озер или прудов, тоже двигались люди. Тоже несколько сотен.
Дьявол.
— Господин! — Слуга все это тоже видел. — Казаки, господин! Они… Они…
— Вижу. — Процедил Кшиштоф. — В лагерь. Давай.
— Но доспехи…
— Плевать! Некогда!
Слуга быстро подвел ему коня. Все железо, снятое с пана, было аккуратно, насколько это возможно, сложно и погружено на второго.
Кшиштоф взлетел в седло, согнулся от боли. Прильнул к холке, чуть не свалился. Нога и рука давали о себе знать так, что хотелось выть. Да, а он еще в бой хотел мчаться. Тут бы добраться до своих и как-то отбиться от вылезших из леса врагов.
— Вперед. — Выпалил он с трудом фокусируя зрение. — Вперед!
У лагеря, конечно, была какая-то охрана, но там медики, там много раненых, а эти казаки они… Они же сущие разбойники.
Конь неуверенно, подергивая ушами, двинулся к лагерю. Животному совершенно не нравилось то, что там творится. В отличии от боевого скакуна, он не был так хорошо натренирован
