к двери, когда Веда вошла. Только она хотела напрыгнуть на него сзади и повиснуть на шее, как он заговорил неожиданно грозно и сердито:
— А ведь я говорил тебе из дому не выходить! Что ж ты меня, Веда, не послушалась?
Он повернулся, вытирая руки кухонным полотенцем, и тут же оказался в медвежьих и откровенно вонючих объятиях своей нерадивой подопечной. Они стояли так около минуты, и Веда, даже на удивление самой себе, не заплакала. Наверное, у неё уже все слёзы за время приключений иссохли. Но вот слюни текли, словно весенние ручьи, и она ничего не могла с этим поделать.
— Иди мойся! — сказал Светозар и брезгливо сморщился. — От тебя несёт, как от кобылы после скачек.
Настроение у деда, несмотря на возвращение его знахарки младшей, почему-то было плохим и каким-то натянутым. Она отстранилась, чувствуя себя отчего-то виноватой, кивнула и послушно поплелась в душ. Полчаса, сорок минут, пятьдесят. Вода стекала с неё чёрная, словно смола, и кровавая, и казалось, что всё зло, которое липло к ней эти дни, наконец уходит сквозь слив. Ногти выглядели так, будто она вручную рыла землю. Выйдя наконец из ванной, она впервые за долгое время почувствовала себя человеком. Светозару пришлось разогревать еду, потому что уж больно долго она намывалась.
Они сидели на кухне вдвоём, как в старые добрые времена, и за едой Веда рассказывала обо всём, что ей пришлось пережить.
— Так ты, значит, всё-таки использовала свой дар? — спросил Светозар, макая хлеб в салатную жижу.
— Да… И я больше не хочу. Не хочу его использовать, — она ковырялась в тарелке, не поднимая глаз.
— Милая, тебе придётся. Наш долг — помогать людям, — сказал дед совершенно серьёзно, без малейшей оглядки на то, что она ему рассказала и как ей было больно.
— Если бы дело было в вас, в тебе, в Фионе, в ком-то близком, я бы ни секунды не думала! Я бы отдала всё, что у меня есть. Все ваши раны, какими бы жуткими они ни были, взяла бы на себя… Но делать это постоянно? Для совершенно чужих людей? Я не готова. Ты не понимаешь, каково это, чувствовать, как в тебя влетает фантомная пуля и как она рвёт тебя изнутри… Я не могу. И не хочу.
Светозар продолжал есть как ни в чём не бывало и только бросил:
— Улей сам всё расставит по местам. Не зарекайся. Дар твой ценен, и не использовать его — самое настоящее преступление.
— Подожди! — вилка с глухим звоном ударила по тарелке. — Это ты же мне сам говорил: молчи про свою особенность, никому ни слова! А теперь хочешь, чтобы я всем подряд помогала?! — Её голос задрожал, а глаза налились слезами, бедолага держалась из последних сил.
— Всё верно. Не стоит трепаться о таком удивительно ценном даре перед всеми подряд. Но когда в твою дверь постучат, ты обязана открыть и спасти чью-то жизнь, — дед вытер усы салфеткой. — И я не говорю тебе спасать всех подряд, нет. В этом мире есть и прекрасные люди, и откровенно ужасные…
Он её не понимал или делал вид, что не понимает. А она сразу осунулась и как-то разочаровалась в их встрече. Всё это время, весь свой долгий путь она мечтала добраться до дома и увидеть старика, но чем дольше она с ним общалась, тем острее ощущала, что он переменился по отношению к ней. Его слова показывали, что он готов смириться с её участью и готов жертвовать её силами и здоровьем ради лечения ран хрен пойми кого. Она сильно переживала, что станет тенью, живым приёмником чужих страданий, сосудом для боли, из которого будут пить все подряд, пока она совсем не иссякнет. Веда не хотела быть святой, она просто хотела жить и быть обычной. Не нужно ей было это благородное и святое хилерство, но Улей, как всегда, не спрашивал, чего она хочет.
— А… — голос её едва пробился сквозь ком в горле, — ты не знаешь, где Уж?
— Уехал по делам, дня два назад, — дед задумчиво почесал бороду.
— Ясно… Пойду спать. — Веда, как в тумане, начала собирать со стола тарелки, стараясь спрятать за этим рутинным движением свои дрожащие руки и разбитое сердце.
— Знаю я твоё «пойду спать»… — буркнул дед, поджав губы. — Будешь сидеть в своей комнате и реветь в подушку или, чего доброго, удерёшь на очередную пьянку. А мне потом тебя ищи-свищи.
— Пффф, ну да! Искал ты меня! — вспыхнула Веда, вскипев до самой глубины души.
— Я пытался изначально уберечь тебя и говорил: останься дома. Но ты меня не послушала, потому что уже не девочка, а почти что тридцатилетняя баба, взрослая, со своим мнением и со своей дурью. А теперь позволяешь себе повышать на меня тон, будто это я тебя вытащил из дома в тот вечер! Это ты сделала выбор, ошибочный, безусловно, и ты по полной расплатилась за него. Но это не значит, что моё сердце за тебя не рвётся в клочья. Болит оно, Веда, ещё как болит, словно у отца за родного ребёнка.
Веда слушала, сглатывая слёзы и сопли, и чувствовала себя маленькой девочкой, которую очень жёстко отчитывают. Она пока не находила в себе смелости прервать тираду деда, а он всё продолжал:
— Только ты, дурёха, всё никак не научишься слышать себя и уважать свой собственный дар. На меня-то плевать, мне твоё уважение не сдалось! Тебе хоть ссы в глаза, всё равно божья роса! Во всём, что с тобой приключилось, виновата только ты! Ты глупая, наивная, несамостоятельная, импульсивная! Ты слишком изнежена, Веда, и не знала настоящей жизни, была ею не пугана. И вот она, жизнь, наконец постучалась в твою дверь и дала тебе хорошей порки.
— Просто… зашибись, — Веда хлопнула ладонями по столу, чуть не опрокинув солонку. — Меня, значит, похищает маньяк-убийца и везёт в какую-то адскую дыру, где женщины тупо мужская собственность. Потом я умираю от холода в лесу, потом шарюсь одна по городу, где каждый встречный то и дело хочет откусить от меня кусок! — голос её срывался и дрожал. — А в финале меня ещё и кидает девка, которую я, между прочим, спасла! Обчистила меня и оставила умирать! И я ещё в этом виновата?
— Милая, — дед отпил клюквенную настойку, — это ещё цветочки. Ягодки будут потом.
— Чего-о-о???
— Я завтра уезжаю из стаба, далеко и надолго. Тебе придётся занять моё место здесь, — оповестил дед.
— Погоди… я же… я только приехала… Что? Почему? Куда ты?! — паника стремительно и
